Глава 12 из 27

Глава XI — Над люками

На другой день он увидел её в Опере. На пальце её по-прежнему было простое золотое кольцо. Она была с ним нежна и ласкова. Она заговорила о планах, которые он строил, о его будущем, о его карьере.

Он рассказал ей, что срок полярной экспедиции перенесён и что он покинет Францию через три недели, самое позднее — через месяц. Она заметила почти весело, что он должен смотреть на это плавание с восторгом, как на ступень к грядущей славе. А когда он ответил, что слава без любви не имеет для него никакой прелести, она обошлась с ним, как с ребёнком, чьи горести недолговечны.

— Как можете вы так легко говорить о вещах столь серьёзных? — спросил он. — Быть может, мы больше никогда не увидимся! Я могу погибнуть в этой экспедиции.

— Или я, — сказала она просто.

Она уже не улыбалась и не шутила. Казалось, она думает о чём-то новом, что впервые пришло ей на ум. Глаза её сияли этим.

— О чём вы думаете, Кристина?

— Я думаю о том, что мы больше не увидимся...

— И это делает вас такой лучезарной?

— И о том, что через месяц нам придётся проститься навсегда!

— Разве что, Кристина, мы дадим друг другу слово и будем ждать один другого вечно.

Она приложила руку к его губам.

— Тише, Рауль!.. Вы же знаете, об этом не может быть и речи... И мы никогда не поженимся: это решено!

Ею вдруг словно овладело неудержимое веселье, которое она едва могла сдержать. Она захлопала в ладоши с детской радостью. Рауль смотрел на неё в изумлении.

— Но... но, — продолжала она, протягивая Раулю обе руки, вернее, отдавая их ему, словно вдруг решилась сделать ему из них подарок, — но если мы не можем пожениться, мы можем... мы можем обручиться! Никто не будет знать об этом, кроме нас двоих, Рауль. Ведь бывало же множество тайных браков — почему бы не быть тайной помолвке?.. Мы обручены, милый, на месяц! Через месяц вы уедете, а я всю свою жизнь буду счастлива при мысли об этом месяце!

Она была в восторге от своей выдумки. Потом снова стала серьёзной.

— Это, — сказала она, — СЧАСТЬЕ, КОТОРОЕ НИКОМУ НЕ ПРИЧИНИТ ЗЛА.

Рауль ухватился за эту мысль. Он поклонился Кристине и сказал:

— Мадемуазель, имею честь просить вашей руки.

— Да ведь обе они у вас уже в руках, мой дорогой жених!.. О Рауль, как счастливы мы будем!.. Мы должны играть в помолвку целый день напролёт.

Это была прелестнейшая игра на свете, и они наслаждались ею, как дети, какими и были. О, какие дивные речи они держали друг другу и какие вечные клятвы обменивали! Они играли своими сердцами, как другие дети играют в мяч; только, так как перебрасывали они и вправду свои два сердца, приходилось быть очень, очень ловкими, чтобы всякий раз поймать их, не причинив им вреда.

Однажды, спустя примерно неделю после начала игры, сердце Рауля было больно задето, и он перестал играть и произнёс эти безумные слова:

— Я не поеду на Северный полюс!

Кристина, которая в своей невинности и не помышляла о подобной возможности, вдруг открыла для себя опасность этой игры и горько упрекнула себя. Она не сказала ни слова в ответ на замечание Рауля и отправилась прямо домой.

Случилось это после полудня, в уборной певицы, где они встречались каждый день и где забавлялись тем, что обедали тремя печеньями, двумя бокалами портвейна и букетиком фиалок. Вечером она не пела; и он не получил своего обычного письма, хотя они и условились писать друг другу каждый день в течение этого месяца. Наутро он побежал к матушке Валериус, и та сообщила ему, что Кристина уехала на два дня. Она отбыла накануне в пять часов.

Рауль был вне себя. Он возненавидел матушку Валериус за то, что она сообщила ему подобную новость с таким умопомрачительным спокойствием. Он попытался её разговорить, но старая дама явно ничего не знала.

Кристина вернулась на следующий день. Она вернулась триумфаторшей. Она вновь повторила свой необычайный успех гала-представления. После истории с «жабой» Карлотта не могла больше появляться на сцене. Ужас перед новым «ква-а» наполнял её сердце и лишал её всякой способности петь; и театр, ставший свидетелем её непостижимого позора, сделался ей ненавистен. Ей удалось расторгнуть контракт. Даэ на время предложили освободившееся место. В «Жидовке» на её долю выпали громы рукоплесканий.

Виконт, который, разумеется, присутствовал, был единственным, кто страдал, слыша тысячекратное эхо этого нового триумфа; ибо Кристина всё ещё носила своё простое золотое кольцо. Далёкий голос шептал молодому человеку на ухо:

«Она снова надела кольцо сегодня вечером; и не ты подарил его ей. Она снова отдала свою душу сегодня вечером — и не тебе... Если она не пожелает рассказать тебе, чем занималась эти два дня... ступай и спроси Эрика!»

Он побежал за кулисы и стал у неё на пути. Она увидела его, ибо её глаза искали его. Она сказала:

— Скорее! Скорее!.. Идёмте!

И она увлекла его в свою уборную.

Рауль тотчас же бросился перед ней на колени. Он поклялся ей, что уедет, и умолял её никогда более не лишать его ни единого часа того безоблачного счастья, которое она ему обещала. Она дала волю слезам. Они целовались, как отчаявшиеся брат и сестра, поражённые общей утратой и сошедшиеся, чтобы оплакать умершего родителя.

Внезапно она вырвалась из мягких и робких объятий молодого человека, словно к чему-то прислушалась и быстрым жестом указала на дверь. Когда он был уже на пороге, она сказала так тихо, что виконт скорее угадал, чем расслышал её слова:

— До завтра, мой дорогой жених! И будь счастлив, Рауль: я пела для тебя сегодня вечером!

Он вернулся на другой день. Но эти два дня разлуки разрушили очарование их восхитительного притворства. Они смотрели друг на друга в уборной печальными глазами, не обмениваясь ни словом. Раулю приходилось сдерживаться, чтобы не закричать:

«Я ревную! Я ревную! Я ревную!»

Но она всё равно его слышала. И тогда сказала:

— Пойдём прогуляемся, милый. Воздух пойдёт тебе на пользу.

Рауль подумал, что она предложит прогулку за городом, вдали от того здания, которое он ненавидел, как тюрьму, чьего тюремщика он чувствовал бродящим где-то в стенах... тюремщика Эрика... Но она повела его на сцену и усадила на деревянный борт колодца, среди сомнительного покоя и прохлады декорации первой сцены вечернего представления.

В другой раз она бродила с ним рука об руку по пустынным дорожкам сада, чьи вьющиеся растения были вырезаны искусными руками декоратора. Казалось, будто настоящее небо, настоящие цветы, настоящая земля были заказаны ей навеки и она обречена вдыхать иной воздух, кроме театрального. Изредка проходил пожарный, издали присматривая за их меланхолической идиллией. А потом она увлекала его выше облаков, в великолепный беспорядок колосников, где ей нравилось кружить ему голову, бегая впереди него по хлипким мосткам, среди тысяч канатов, привязанных к блокам, воротам, роликам, посреди целого леса рей и мачт. Если он колебался, она говорила, обворожительно надув губки:

— И это моряк!

А потом они возвращались на твёрдую землю, то есть в какой-нибудь проход, ведший их в танцевальную школу для девочек, где сорванцы от шести до десяти лет разучивали свои па в надежде когда-нибудь стать великими танцовщицами, «осыпанными бриллиантами...». Пока же Кристина давала им взамен сладости.

Она водила его в костюмерные и бутафорские, водила по всей своей державе — искусственной, но необъятной, простиравшейся на семнадцать этажей от подвала до крыши и населённой целой армией подданных. Она двигалась среди них, как любимая народом королева, ободряя их в трудах, присаживаясь в мастерских, давая советы работникам, чьи руки медлили резать дорогие ткани, из которых предстояло облачить героев. В этой стране жили люди всех ремёсел. Были там сапожники, были ювелиры. Все научились узнавать и любить её, ибо она всегда принимала участие во всех их горестях и во всех их маленьких причудах.

Ей ведомы были укромные уголки, где тайно ютились старенькие супружеские пары. Она стучалась в их двери и представляла им Рауля как прекрасного принца, попросившего её руки; и вдвоём, усевшись на какой-нибудь источенной червями «бутафории», они слушали легенды Оперы, как в детстве слушали старинные бретонские сказки. Эти старики не помнили ничего вне Оперы. Они прожили здесь несчётные годы. Прошлые дирекции забыли о них; дворцовые перевороты не замечали их; история Франции протекала мимо, им неведомая; и никто не помнил об их существовании.

Так летели драгоценные дни; и Рауль с Кристиной, притворяясь чрезмерно поглощёнными посторонними вещами, неловко силились скрыть друг от друга единственную мысль своих сердец. Одно было несомненно: Кристина, которая до тех пор выказывала себя более сильной из двоих, вдруг сделалась несказанно нервной. Во время их прогулок она то принималась бежать без всякой причины, то внезапно останавливалась; и рука её, в один миг делавшаяся ледяной, удерживала молодого человека. Порой глаза её словно преследовали воображаемые тени. Она восклицала: «Сюда», и «Сюда», и «Сюда», смеясь задыхающимся смехом, который часто оканчивался слезами. Тогда Рауль пытался заговорить, расспросить её, вопреки своим обещаниям. Но, ещё прежде чем он успевал облечь свой вопрос в слова, она лихорадочно отвечала:

— Ничего... клянусь, ничего.

Однажды, когда они проходили мимо открытого люка на сцене, Рауль остановился над тёмным провалом.

— Ты показала мне верхнюю часть своей державы, Кристина, но о нижней рассказывают странные истории. Спустимся туда?

Она обхватила его руками, словно боясь увидеть, как он исчезнет в чёрной дыре, и дрожащим голосом прошептала:

— Никогда!.. Я не позволю тебе туда идти!.. К тому же это не моё... ВСЁ, ЧТО ПОД ЗЕМЛЁЙ, ПРИНАДЛЕЖИТ ЕМУ!

Рауль посмотрел ей в глаза и резко сказал:

— Так он живёт там, внизу?

— Я никогда этого не говорила... Кто тебе сказал такое? Уйдём отсюда! Я порой сомневаюсь, в своём ли ты уме, Рауль... Ты всегда всё воспринимаешь так немыслимо... Идём! Идём же!

И она буквально оттащила его, ибо он упрямился и хотел остаться у люка; эта дыра притягивала его.

Внезапно люк захлопнулся, и так быстро, что они даже не увидели руки, что привела его в движение; и они остались совершенно ошеломлённые.

— Быть может, ОН был там, — сказал наконец Рауль.

Она пожала плечами, но не казалась спокойной.

— Нет, нет, это «люковые». Им же надо что-то делать, знаешь ли... Они открывают и закрывают люки безо всякой особой причины... Как и «дверные»: надо же им чем-то занять своё время.

— А если это был ОН, Кристина?

— Нет, нет! Он заперся, он работает.

— Ах вот как! Он работает, да?

— Да, он не может открывать и закрывать люки и работать одновременно. — Она вздрогнула.

— Над чем он работает?

— О, над чем-то ужасным!.. Но для нас это тем лучше... Когда он работает над этим, он ничего не видит; он не ест, не пьёт и не дышит целыми днями и ночами напролёт... он становится живым мертвецом, и ему некогда забавляться с люками. — Она снова вздрогнула. Она всё ещё держала его в объятиях. Потом вздохнула и, в свой черёд, сказала:

— А вдруг это был ОН!

— Ты его боишься?

— Нет, нет, конечно, нет, — сказала она.

И всё же на другой день и в последующие дни Кристина старательно избегала люков. Её волнение лишь возрастало с течением часов. Наконец однажды после полудня она явилась очень поздно, с лицом таким отчаянно бледным и глазами такими отчаянно красными, что Рауль решился идти до конца, вплоть до того, о чём обмолвился, когда выпалил, что не поедет на экспедицию к Северному полюсу, пока она прежде не откроет ему тайну голоса того человека.

— Тише! Тише, ради всего святого! А вдруг ОН тебя услышит, несчастный Рауль!

И глаза Кристины дико уставились на всё вокруг.

— Я вырву тебя из-под его власти, Кристина, клянусь. И ты больше не будешь думать о нём.

— Разве это возможно?

Она позволила себе это сомнение, которое было ободрением, увлекая молодого человека к самому верхнему ярусу театра, далеко, очень далеко от люков.

— Я укрою тебя в каком-нибудь неведомом уголке земли, куда ОН не сможет прийти искать тебя. Ты будешь в безопасности; а потом я уеду... раз уж ты поклялась никогда не выходить замуж.

Кристина схватила руки Рауля и сжала их с невероятным упоением. Но, вдруг снова встревожившись, она отвернула голову.

— Выше! — только и сказала она. — Ещё выше!

И она потащила его к самой вершине.

Ему трудно было поспевать за нею. Вскоре они очутились под самой крышей, в лабиринте стропил. Они проскальзывали между контрфорсами, стропилами, балками; они перебегали с бруса на брус, как перебегали бы с дерева на дерево в лесу.

И, несмотря на всю осторожность, с какой она поминутно оглядывалась назад, она не заметила тени, следовавшей за нею, точно её собственная тень, — тени, которая останавливалась, когда останавливалась она, снова трогалась в путь, когда шла она, и производила не больше шума, чем следует благовоспитанной тени. Что до Рауля, то он тоже ничего не видел; ибо, когда Кристина была перед ним, его не занимало ничего из того, что происходило позади.