Глава 1 из 117

Глава 1. Марсель. Прибытие

Двадцать четвёртого февраля 1815 года дозорный с башни Нотр-Дам-де-ла-Гард дал знать о приближении трёхмачтового корабля «Фараон», шедшего из Смирны, Триеста и Неаполя.

Как водится, навстречу тотчас вышел лоцман и, обогнув замок Иф, поднялся на борт судна между мысом Моржион и островом Рион.

И, по обыкновению, площадка форта Святого Иоанна вмиг покрылась любопытными; ведь прибытие корабля — всегда событие для Марселя, особенно если этот корабль, подобно «Фараону», построен, оснащён и нагружен на старых верфях Фокеи и принадлежит здешнему судовладельцу.

Между тем корабль приближался; он благополучно прошёл пролив, пробитый некогда вулканическим сотрясением между островами Каласарень и Жарос, обогнул Помег и подходил к гавани под марселями, кливером и бизанью, но так медленно и уныло, что праздные зеваки, с тем чутьём, которое предвещает беду, спрашивали друг у друга, какое несчастье могло приключиться на борту. Однако люди, сведущие в мореходстве, ясно видели, что если и случилась какая беда, то не с самим судном, ибо оно шло со всеми признаками умелого управления: якорь был готов к отдаче, ватер-штаги утлегаря уже потравлены, а рядом с лоцманом, направлявшим «Фараон» к узкому входу во внутреннюю гавань, стоял молодой человек, который зорким и деятельным оком следил за каждым движением корабля и повторял каждое приказание лоцмана.

Смутная тревога, охватившая зрителей, до того подействовала на одного из толпы, что он не стал дожидаться, пока судно войдёт в гавань, а, прыгнув в лодку, велел грести к «Фараону» и настиг его в ту минуту, когда корабль заворачивал в бухту Резерв.

Завидев приближающегося человека, молодой моряк оставил своё место подле лоцмана и, сняв шляпу, перегнулся через борт.

Это был статный, высокий и стройный юноша лет восемнадцати-двадцати, с чёрными глазами и волосами, тёмными, как вороново крыло; весь облик его дышал тем спокойствием и решимостью, что свойственны людям, с колыбели привыкшим бороться с опасностью.

— А, это вы, Дантес! — крикнул человек в лодке. — Что случилось? Отчего на корабле такой унылый вид?

— Большое несчастье, господин Моррель, — отвечал юноша, — большое несчастье, особенно для меня! Близ Чивитавеккьи мы потеряли нашего доблестного капитана Леклера.

— А груз? — живо спросил судовладелец.

— Груз в целости, господин Моррель, и, думаю, вы им останетесь довольны. Но бедный капитан Леклер…

— Что же с ним сталось? — спросил хозяин с видом заметного облегчения. — Что приключилось с достойным капитаном?

— Он умер.

— Упал в море?

— Нет, сударь, он умер от воспаления мозга, в страшных мучениях. — Затем, обернувшись к матросам, юноша крикнул: — Эй, там! По местам, убирать паруса!

Команда повиновалась; в тот же миг восемь или десять матросов, составлявших экипаж, бросились к своим местам — к гитовам и оттяжкам бизани, к шкотам и фалам марселей, к ниралу кливера, к гитовым и бык-горденям марселей. Молодой моряк окинул взглядом палубу, дабы убедиться, что приказания исполнены быстро и точно, и снова обратился к судовладельцу.

— Как же случилось это несчастье? — спросил тот, возобновляя прерванный разговор.

— Увы, сударь, самым нежданным образом. Долго побеседовав с начальником порта, капитан Леклер покинул Неаполь в сильном душевном волнении. Через сутки его схватила горячка, а три дня спустя он скончался. Мы совершили над ним обычный обряд, и теперь он покоится, зашитый в свой гамак, с ядром в тридцать шесть фунтов в головах и в ногах, близ острова Джильо. Мы везём его вдове его шпагу и крест Почётного легиона. Право же, стоило, — прибавил юноша с печальной улыбкой, — десять лет воевать с англичанами, чтобы под конец умереть, как все прочие, в своей постели.

— Что поделаешь, видите ли, Эдмон, — отвечал судовладелец, который, казалось, с каждой минутой всё более утешался, — все мы смертны, и старым надобно уступать место молодым. Иначе не было бы и повышений; а раз вы уверяете меня, что груз…

— В полной целости и сохранности, господин Моррель, ручаюсь вам; и я советовал бы вам не отдавать за прибыль от этого плавания и двадцати пяти тысяч франков.

Затем, когда они проходили как раз мимо Круглой башни, юноша крикнул:

— Приготовиться спускать марсели и кливер! Взять бизань на гитовы!

Приказание было исполнено с такой же быстротой, как на военном корабле.

— Отдавай! Гитовы выбирай! — При последней команде все паруса опустились, и судно двинулось вперёд почти неприметно.

— А теперь, если вам угодно подняться на борт, господин Моррель, — сказал Дантес, заметив нетерпение судовладельца, — вот и ваш приказчик, господин Данглар, выходит из каюты; он сообщит вам все подробности. Мне же надо позаботиться о постановке на якорь и убрать корабль в траурный убор.

Судовладелец не заставил себя просить дважды. Он ухватился за канат, брошенный ему Дантесом, и с ловкостью, которая сделала бы честь и моряку, взобрался по борту, между тем как юноша, вернувшись к своему делу, предоставил вести беседу Данглару, который теперь направлялся к хозяину. Это был человек лет двадцати пяти — двадцати шести, с лицом неприветливым, угодливый перед начальством и наглый с подчинёнными; и всё это, вдобавок к его должности судового приказчика, всегда ненавистной матросам, делало его столь же нелюбимым командой, сколь любим был ею Эдмон Дантес.

— Итак, господин Моррель, — сказал Данглар, — вы уже слышали о постигшем нас несчастье?

— Да, да: бедный капитан Леклер! Это был человек мужественный и честный.

— И превосходный моряк, состарившийся между небом и водой, как и подобает тому, кому вверены дела столь важного дома, как «Моррель и сын», — отвечал Данглар.

— Однако, — возразил судовладелец, провожая глазами Дантеса, следившего за постановкой судна на якорь, — мне кажется, что моряку вовсе не надобно быть таким старым, как вы говорите, Данглар, чтобы знать своё дело: вот наш друг Эдмон, по-видимому, знает его в совершенстве и не нуждается ни в чьих наставлениях.

— Да, — сказал Данглар, бросив на Эдмона взгляд, сверкнувший ненавистью, — да, он молод, а молодость всегда самонадеянна. Не успел капитан испустить дух, как он принял командование, ни с кем не посоветовавшись, и заставил нас потерять полтора дня у острова Эльба, вместо того чтобы идти прямо в Марсель.

— Что до принятия командования, — возразил Моррель, — то это был его долг как помощника капитана; а что до потери полутора суток у острова Эльба — тут он был неправ, если только судну не требовалась починка.

— Судно было в полной исправности, как я, господин Моррель, и как, надеюсь, и вы; а эти полтора дня потеряны из чистой прихоти, ради удовольствия сойти на берег, только и всего.

— Дантес! — окликнул судовладелец, оборачиваясь к юноше. — Подите-ка сюда!

— Сию минуту, сударь, — отозвался Дантес, — я к вашим услугам. — Затем, крикнув команде: — Отдавай якорь!

Якорь тотчас же отдали, и цепь с грохотом побежала в клюз. Дантес оставался на своём посту, невзирая на присутствие лоцмана, пока не был завершён и этот манёвр, а тогда прибавил:

— Приспустить флаг до половины, реи скрестить!

— Видите, — сказал Данглар, — он уже и впрямь мнит себя капитаном, честное слово.

— Да он и в самом деле капитан, — заметил судовладелец.

— Не хватает лишь вашей подписи да подписи вашего компаньона, господин Моррель.

— А отчего бы и не быть ему капитаном? — спросил хозяин. — Он, правда, молод, но, сдаётся мне, отменный моряк и вполне опытен.

Чело Данглара омрачилось.

— Прошу прощения, господин Моррель, — сказал Дантес, подходя, — судно уже стоит на якоре, и я к вашим услугам. Вы, кажется, звали меня?

Данглар отступил на шаг-другой.

— Я хотел спросить, отчего вы заходили на остров Эльба?

— Не знаю, сударь; я лишь исполнял последнее распоряжение капитана Леклера, который, умирая, вручил мне пакет для маршала Бертрана.

— Так вы виделись с ним, Эдмон?

— С кем?

— С маршалом.

— Да.

Моррель огляделся по сторонам и, отведя Дантеса в сторону, вдруг спросил:

— А как здоровье императора?

— Отменное, насколько я мог судить, увидев его.

— Так вы видели самого императора?

— Он вошёл в покои маршала, когда я там находился.

— И вы говорили с ним?

— Вернее, это он говорил со мной, сударь, — сказал Дантес с улыбкой.

— И что же он вам сказал?

— Расспрашивал о судне, о том, когда оно вышло из Марселя, каким шло путём и что везёт. Думаю, будь оно порожним да будь я его хозяином, он купил бы его. Но я сказал ему, что я всего лишь помощник и что судно принадлежит фирме «Моррель и сын». «А, знаю, знаю, — сказал он, — Моррели из рода в род судовладельцы; был один Моррель, что служил в одном полку со мною, когда я стоял в гарнизоне в Валансе».

— Клянусь честью, это правда! — вскричал судовладелец в полном восторге. — Это был Поликар Моррель, мой дядя, который потом стал капитаном. Дантес, вы должны сказать моему дяде, что император помнит его, — увидите, у старого солдата навернутся слёзы на глаза. Ну, ну, — продолжал он, ласково потрепав Эдмона по плечу, — вы поступили совершенно правильно, Дантес, что исполнили приказ капитана Леклера и зашли на Эльбу, хотя, если бы прознали, что вы доставили пакет маршалу и беседовали с императором, это могло бы навлечь на вас неприятности.

— Как же это могло бы навлечь на меня неприятности, сударь? — спросил Дантес. — Ведь я даже не знал, что везу, а император расспрашивал меня о том же, о чём стал бы расспрашивать первого встречного. Но простите, вот подходят карантинные чиновники и таможенные досмотрщики. — И юноша направился к трапу. Едва он отошёл, как приблизился Данглар и сказал:

— Что ж, похоже, он привёл вам убедительные причины своей высадки в Портоферрайо?

— Да, вполне убедительные, любезный Данглар.

— Ну, тем лучше, — отвечал приказчик, — ведь неприятно думать, что товарищ не исполнил своего долга.

— Дантес исполнил свой долг, — возразил судовладелец, — и говорить тут не о чем. Задержаться приказал сам капитан Леклер.

— Кстати о капитане Леклере: не передавал ли вам Дантес письма от него?

— Мне? Нет. А разве было письмо?

— Мне сдаётся, что помимо пакета капитан Леклер вверил ему и письмо.

— О каком пакете вы говорите, Данглар?

— Да о том, что Дантес оставил в Портоферрайо.

— А откуда вы знаете, что у него был пакет для Портоферрайо?

Данглар густо покраснел.

— Я проходил мимо приоткрытой двери капитанской каюты и видел, как он передавал Дантесу пакет и письмо.

— Мне он об этом не говорил, — отвечал судовладелец, — но если письмо есть, он его мне передаст.

Данглар на мгновение задумался.

— В таком случае, господин Моррель, прошу вас, — сказал он, — ни слова не говорите об этом Дантесу. Быть может, я ошибся.

В эту минуту юноша вернулся; Данглар отошёл.

— Ну что, любезный Дантес, вы теперь свободны? — спросил судовладелец.

— Да, сударь.

— Вас недолго задержали.

— Да. Я вручил таможенным чиновникам список нашего груза; а что до прочих бумаг, то они прислали человека с лоцманом, которому я их и передал.

— Стало быть, вам здесь больше нечего делать?

— Нет, теперь всё в порядке.

— Тогда, может быть, вы отобедаете со мной?

— Право же, прошу вас извинить меня, господин Моррель. Первый мой долг — навестить отца, но оттого я не менее признателен вам за оказанную честь.

— Верно, Дантес, совершенно верно. Я всегда знал, что вы добрый сын.

— А… — спросил Дантес с некоторым колебанием, — не знаете ли вы, как здоровье моего отца?

— Полагаю, что хорошо, любезный Эдмон, хотя в последнее время я его не видел.

— Да, он любит сидеть взаперти в своей каморке.

— Что, по крайней мере, доказывает, что он ни в чём не терпел нужды, пока вас не было.

Дантес улыбнулся.

— Отец мой горд, сударь, и, останься он даже без куска хлеба, вряд ли попросил бы что-нибудь у кого-либо, кроме как у Бога.

— Что ж, значит, после этого первого визита мы можем на вас рассчитывать.

— Ещё раз прошу извинить меня, господин Моррель, ибо после этого первого визита мне надобно нанести ещё один, до которого мне не терпится.

— Ах да, Дантес, я и забыл, что в Каталанах есть некто, кто ждёт вас с не меньшим нетерпением, чем ваш отец, — прелестная Мерседес.

Дантес покраснел.

— Ага! — сказал судовладелец. — Меня это ничуть не удивляет, ведь она трижды приходила ко мне справляться, нет ли вестей о «Фараоне». Чёрт возьми, Эдмон, у вас прехорошенькая возлюбленная!

— Она не возлюбленная моя, — серьёзно отвечал молодой моряк, — она моя невеста.

— Иной раз это одно и то же, — сказал Моррель с улыбкой.

— Только не у нас, сударь, — возразил Дантес.

— Ну, ну, любезный Эдмон, — продолжал судовладелец, — не смею вас задерживать. Вы так славно управились с моими делами, что я обязан дать вам сколько угодно времени на ваши собственные. Не нужно ли вам денег?

— Нет, сударь; у меня осталось всё моё жалованье — почти за три месяца.

— Вы бережливый малый, Эдмон.

— Скажите лучше — у меня бедный отец, сударь.

— Да, да, знаю, какой вы хороший сын; ступайте же скорее к отцу. У меня тоже есть сын, и я крепко разгневался бы на того, кто задержал бы его вдали от меня после трёхмесячного плавания.

— Так вы отпускаете меня, сударь?

— Да, если вам больше нечего мне сказать.

— Нечего.

— А капитан Леклер, умирая, не давал вам письма для меня?

— Он был не в силах писать, сударь. Но это напомнило мне, что я должен просить у вас отпуска на несколько дней.

— Чтобы жениться?

— Да, во-первых; а затем — чтобы съездить в Париж.

— Отлично; берите столько времени, сколько вам нужно, Дантес. На разгрузку уйдёт добрых полтора месяца, и в море мы вас снарядим не раньше чем через три месяца после того; только вернитесь через три месяца, ибо «Фараон», — прибавил судовладелец, похлопывая молодого моряка по спине, — не может выйти в море без своего капитана.

— Без своего капитана! — вскричал Дантес, и глаза его засверкали от радости. — Помилуйте, что вы говорите, ведь вы касаетесь самых заветных желаний моего сердца. Неужели вы вправду намерены сделать меня капитаном «Фараона»?

— Будь я единственным хозяином, любезный Дантес, мы бы тотчас ударили по рукам и делу конец; но у меня есть компаньон, а вы знаете итальянскую поговорку: Chi ha compagno ha padrone — «У кого есть товарищ, у того есть хозяин». Но дело, по крайней мере, наполовину сделано, ибо один голос из двух за вас. Положитесь на меня — я добуду вам и другой, я сделаю всё, что смогу.

— Ах, господин Моррель, — воскликнул молодой моряк со слезами на глазах, сжимая руку судовладельца, — господин Моррель, благодарю вас от имени моего отца и Мерседес.

— Полно, полно, Эдмон. Есть провидение, которое печётся о достойных. Ступайте к отцу, повидайте Мерседес, а потом приходите ко мне.

— Не свезти ли вас на берег?

— Нет, благодарю; я останусь и просмотрю счета с Дангларом. Довольны ли вы им в этом плавании?

— Смотря какой смысл вы вкладываете в этот вопрос, сударь. Если вы спрашиваете, хороший ли он товарищ, — то нет, ибо, думается мне, он невзлюбил меня с того дня, когда я по глупости, после небольшой размолвки, предложил ему остановиться на десять минут у острова Монте-Кристо, чтобы уладить спор, — предложение, которое мне не следовало делать и от которого он с полным правом отказался. Если же вы спрашиваете о нём как о приказчике, то, полагаю, против него сказать нечего, и вы останетесь довольны тем, как он исполнял свои обязанности.

— Но скажите, Дантес, будь вы капитаном «Фараона», охотно ли вы оставили бы Данглара при себе?

— Капитаном или помощником, господин Моррель, я всегда буду питать величайшее уважение к тем, кто пользуется доверием хозяев.

— Хорошо, хорошо, Дантес! Вижу, вы честнейший малый, и не стану вас больше задерживать. Ступайте, я вижу, как вам не терпится.

— Так я свободен?

— Ступайте, говорю вам.

— Позволите ли взять вашу лодку?

— Разумеется.

— В таком случае, пока прощайте, господин Моррель, и тысячу раз благодарю!

— До скорого свидания, любезный Эдмон. Удачи вам.

Молодой моряк спрыгнул в лодку, уселся на корме и велел грести к Канебьер. Оба гребца налегли на вёсла, и лодочка понеслась так быстро, как только возможно, среди тысячи судов, теснящих узкий проход, что ведёт между двумя рядами кораблей от входа в гавань к набережной Орлеана.

Судовладелец, улыбаясь, провожал его глазами, пока не увидел, как тот выскочил на набережную и исчез в толпе, которая с пяти часов утра и до девяти вечера кишит на знаменитой улице Канебьер, — улице, которой современные фокейцы так гордятся, что говорят с полнейшей серьёзностью и с тем особым выговором, придающим столько веса всякому слову: «Будь у Парижа своя Канебьер, Париж был бы вторым Марселем». Обернувшись, судовладелец увидел позади себя Данглара, который как будто ждал распоряжений, а на деле тоже провожал глазами молодого моряка, — но какая разница была в выражении лиц этих двух людей, следивших за Эдмоном Дантесом.