Глава 2 из 24

Глава 2

Мы росли вместе; разница в возрасте у нас была меньше года. Излишне говорить, что нам были неведомы всякого рода раздоры и распри. Душою нашего товарищества была согласность, а несходство и противоположность наших характеров лишь теснее сближали нас. Элизабет отличалась нравом более спокойным и сосредоточенным; я же при всей своей пылкости был способен к более напряжённому усердию и был сильнее одержим жаждою знания. Она любила следовать за воздушными созданиями поэтов; а в величавых и дивных картинах, что окружали наш швейцарский дом, — в возвышенных очертаниях гор, в смене времён года, в буре и в затишье, в безмолвии зимы и в кипучей жизни наших альпийских лет — она находила неистощимый простор для восхищения и отрады. Пока моя спутница созерцала серьёзным и умиротворённым духом великолепные явления вещей, я находил наслаждение в исследовании их причин. Мир был для меня тайной, которую я желал разгадать. Любопытство, ревностное стремление постичь сокрытые законы природы, радость, сродни восторгу, когда они открывались мне, — вот одни из первых ощущений, какие я в силах припомнить.

С рождением второго сына, моложе меня на семь лет, родители мои совсем оставили бродячую жизнь и осели в родном краю. Мы владели домом в Женеве и загородной усадьбою в Бельриве, на восточном берегу озера, немногим более лье от города. Жили мы преимущественно во второй, и жизнь моих родителей протекала в значительном уединении. Мне по натуре было свойственно избегать толпы и пылко привязываться к немногим. А потому я был безразличен к товарищам по школе вообще; но с одним из них я связал себя узами теснейшей дружбы. Анри Клерваль был сыном женевского купца. Это был мальчик редкостного дарования и воображения. Он любил предприимчивость, трудности и даже опасность ради неё самой. Он был начитан в книгах о рыцарстве и романтике. Он слагал героические песни и принялся писать многие повести о волшебстве и рыцарских приключениях. Он пытался заставить нас разыгрывать пьесы и устраивать маскарады, где действующие лица брались из героев Ронсеваля, Круглого стола короля Артура и той доблестной дружины, что проливала кровь, дабы вырвать святой гроб из рук неверных.

Ни одно человеческое существо не могло бы провести детства счастливее моего. Родители мои были исполнены самого духа доброты и снисхождения. Мы чувствовали, что они не тираны, правящие нашею участью по прихоти своей, но виновники и творцы всех тех многочисленных радостей, коими мы наслаждались. Когда я сходился с иными семьями, я явственно различал, сколь необычайно благосклонен был мой жребий, и благодарность способствовала развитию сыновней любви.

Нрав мой бывал порою буен, а страсти пылки; но по некоему закону моего естества они обращались не к ребяческим забавам, а к жадному желанию познавать, и притом познавать не всё без разбора. Признаюсь, что ни строение языков, ни уложения правлений, ни политика различных государств не имели для меня привлекательности. Тайны неба и земли — вот что я жаждал постичь; и занимала ли меня внешняя субстанция вещей или же внутренний дух природы и загадочная душа человека, изыскания мои неизменно устремлялись к метафизическим, или, в высшем смысле, к физическим тайнам мира.

Меж тем Клерваль занимался, если можно так выразиться, нравственными взаимоотношениями вещей. Оживлённое поприще жизни, добродетели героев и деяния людей были его предметом; а надеждою и мечтою его было сделаться одним из тех, чьи имена запечатлены в преданиях как имена доблестных и отважных благодетелей нашего рода. Святая душа Элизабет сияла в нашем мирном доме, словно лампада, посвящённая святыне. Её участие принадлежало нам; её улыбка, её нежный голос, ласковый взор её небесных очей всегда были рядом, чтобы благословлять нас и вдохновлять. Она была живым духом любви, смягчающим и влекущим; я мог бы стать угрюмым за своими занятиями, огрубеть от пылкости своей натуры, не будь она рядом, чтобы усмирять меня до подобия собственной её кротости. А Клерваль — могло ли что-либо дурное посягнуть на благородный дух Клерваля? И всё же, быть может, он не был бы столь совершенно человечен, столь вдумчив в своём великодушии, столь полон доброты и нежности среди страсти своей к отважным подвигам, не открой она ему истинной прелести благодеяния и не сделай творение добра целью и назначением его высокого честолюбия.

Я испытываю изысканное наслаждение, задерживаясь на воспоминаниях детства, покуда несчастье ещё не омрачило мой ум и не превратило его светлых видений обширной пользы в мрачные и узкие размышления о себе самом. К тому же, рисуя картину моих ранних дней, я вместе с тем заношу и те события, что незаметными шагами привели к дальнейшей моей повести о бедствии, ибо, когда я пытаюсь дать себе отчёт в зарождении той страсти, что впоследствии повелевала моею судьбою, я нахожу, что она возникает, подобно горной реке, из низменных и почти забытых истоков; но, разрастаясь по мере течения, она обратилась в тот поток, который на пути своём смёл все мои надежды и радости.

Естествознание — вот тот гений, что управлял моею судьбою; а посему я желаю в этом повествовании изложить те обстоятельства, кои привели меня к пристрастию к этой науке. Когда мне было тринадцать лет, мы всей семьёй отправились на увеселительную прогулку к купальням близ Тонона; ненастная погода принудила нас провести день взаперти в трактире. В этом доме мне случайно попался том сочинений Корнелия Агриппы. Я раскрыл его с равнодушием; но теория, которую он тщится доказать, и дивные факты, которые он излагает, вскоре сменили это чувство восторгом. Новый свет словно забрезжил в моём уме, и, прыгая от радости, я поведал о своём открытии отцу. Отец мой небрежно взглянул на заглавный лист моей книги и сказал: «А! Корнелий Агриппа! Дорогой мой Виктор, не трать на это времени; это жалкий вздор».

Если бы вместо этого замечания отец взял на себя труд разъяснить мне, что положения Агриппы совершенно опровергнуты и что явилась современная система науки, обладающая куда большею силою, нежели древняя, — ибо силы последней были призрачны, тогда как силы первой действительны и осязаемы, — то при таких обстоятельствах я, несомненно, отложил бы Агриппу в сторону и утолил бы своё воображение, столь распалённое, вернувшись с ещё большим пылом к прежним моим занятиям. Возможно даже, что ход моих мыслей никогда не получил бы того рокового толчка, что привёл меня к гибели. Но беглый взгляд, брошенный отцом на мой том, отнюдь не убедил меня, что он знаком с его содержанием, и я продолжал читать с величайшею жадностью.

Воротившись домой, первою моею заботою было раздобыть все сочинения этого автора, а затем Парацельса и Альберта Великого. Я читал и изучал безудержные вымыслы этих писателей с восторгом; они казались мне сокровищами, ведомыми немногим, кроме меня самого. Я уже описывал себя как всегда исполненного жгучего стремления проникнуть в тайны природы. Несмотря на упорный труд и дивные открытия новейших философов, я всякий раз возвращался от своих занятий недовольным и неудовлетворённым. Говорят, будто сэр Исаак Ньютон признавался, что чувствовал себя ребёнком, подбирающим раковины на берегу великого и неисследованного океана истины. Те из его преемников в каждой отрасли естествознания, с кем я был знаком, представлялись даже моему детскому разумению новичками, подвизающимися на том же поприще.

Неучёный поселянин созерцал окружавшие его стихии и был знаком с их практическим применением. Самый учёный философ знал немногим больше. Он отчасти приоткрыл лик Природы, но бессмертные черты её оставались по-прежнему чудом и тайной. Он мог рассекать, анатомировать и давать названия; но, не говоря уже о конечной причине, причины во второй и третьей своих ступенях были ему совершенно неведомы. Я взирал на укрепления и преграды, что, казалось, не давали людям войти в цитадель природы, и опрометчиво, по невежеству своему, роптал.

Но здесь были книги и были люди, проникшие глубже и знавшие больше. Я поверил им на слово во всём, что они утверждали, и сделался их учеником. Может показаться странным, что подобное могло случиться в восемнадцатом веке; но, покуда я следовал заведённому порядку обучения в школах Женевы, в том, что касалось излюбленных моих занятий, я был по большей части самоучкою. Отец мой не был человеком науки, и я оставался наедине с детской слепотою, отягчённой ученической жаждою знания. Под водительством новых моих наставников я с величайшим прилежанием предался поискам философского камня и эликсира жизни; но вскоре последний завладел всем моим вниманием безраздельно. Богатство было предметом второстепенным, но какая слава увенчала бы открытие, если бы я мог изгнать недуг из человеческого тела и сделать человека неуязвимым для всего, кроме насильственной смерти!

Но не одни эти видения меня занимали. Вызывание призраков или демонов было посулом, щедро расточаемым излюбленными моими авторами, исполнения коего я искал с величайшим рвением; и если мои заклинания всегда оставались тщетны, я приписывал неудачу скорее собственной моей неопытности и промахам, нежели недостатку искусства или верности в моих наставниках. И так на время я был поглощён опровергнутыми системами, мешая, подобно невежде, тысячи противоречивых теорий и барахтаясь отчаянно в самой трясине многоразличного знания, ведомый пылким воображением и ребяческим рассуждением, покуда некий случай вновь не переменил течения моих мыслей.

Когда мне было около пятнадцати лет, мы удалились в наш дом близ Бельрива, и там нам довелось быть свидетелями жесточайшей и ужаснейшей грозы. Она надвигалась из-за гор Юры, и гром разразился разом с устрашающею силою из различных частей небес. Пока длилась буря, я оставался снаружи, наблюдая её ход с любопытством и наслаждением. Когда я стоял в дверях, внезапно предо мною возник поток огня, вырвавшийся из старого и прекрасного дуба, что рос ярдах в двадцати от нашего дома; и едва лишь ослепительный свет угас, дуб исчез, и не осталось ничего, кроме обугленного пня. Наутро, придя к нему, мы нашли дерево расщеплённым необыкновенным образом. Оно не было раздроблено ударом, но всё обращено в тонкие ленты древесины. Никогда я не видывал ничего столь начисто уничтоженного.

Прежде я был не вовсе несведущ в более очевидных законах электричества. По этому случаю с нами находился человек, обладавший большими познаниями в естествознании, и, возбуждённый этим бедствием, он приступил к изложению теории, которую составил относительно электричества и гальванизма и которая была для меня разом и новою, и поразительною. Всё, что он говорил, изрядно затмевало Корнелия Агриппу, Альберта Великого и Парацельса, властителей моего воображения; но по некоей роковой прихоти низвержение этих мужей отвратило меня от продолжения привычных моих занятий. Мне казалось, будто ничто никогда не будет и не может быть познано. Всё, что так долго занимало моё внимание, вдруг сделалось ничтожным. По одной из тех причуд ума, коим мы, быть может, всего более подвержены в ранней юности, я разом оставил прежние свои занятия, счёл естественную историю и всё её порождение уродливым и мертворождённым созданием и проникся величайшим презрением к мнимой науке, которая никогда не могла бы даже переступить порога подлинного знания. В таком расположении духа я обратился к математике и к тем отраслям учения, что к сей науке относятся, как основанным на надёжных началах и потому достойным моего внимания.

Столь странно устроены наши души, и столь тонкими нитями привязаны мы к благоденствию или к погибели. Когда я оглядываюсь назад, мне представляется, будто эта почти чудесная перемена в наклонностях и воле была непосредственным внушением ангела-хранителя моей жизни — последним усилием духа-хранителя отвратить бурю, что уже тогда нависала в звёздах и готова была обрушиться на меня. Победа его возвестилась необычайною безмятежностью и радостью души, последовавшими за отречением от давних и в последнее время мучительных моих занятий. Так суждено мне было научиться связывать зло с их продолжением, а счастье — с их забвением.

То было мощное усилие духа добра, но оно оказалось тщетным. Судьба была слишком могущественна, и непреложные законы её обрекли меня на полную и ужасную погибель.