Глава 17 из 24

Глава 17

Существо умолкло и устремило на меня взгляд, ожидая ответа. Но я был смущён, растерян и не в силах привести мысли в достаточный порядок, чтобы охватить всю глубину его предложения. Он продолжал:

— Ты должен создать для меня подругу, с которой я мог бы делить те чувства, что необходимы для моего существования. Это под силу только тебе, и я требую этого как права, в котором ты не смеешь мне отказать.

Последняя часть его рассказа вновь разожгла во мне гнев, который улёгся, пока он повествовал о своей мирной жизни среди обитателей лесной хижины, и, когда он произнёс эти слова, я уже не мог сдержать ярость, пылавшую во мне.

— Я отказываю тебе, — ответил я, — и никакая пытка не вырвет у меня согласия. Ты можешь сделать меня несчастнейшим из людей, но никогда не заставишь пасть в собственных глазах. Чтобы я создал ещё одно подобное тебе существо, дабы вы вдвоём своей злобой опустошили мир? Прочь! Я дал тебе ответ; можешь пытать меня, но я никогда не соглашусь.

— Ты заблуждаешься, — возразил демон, — и вместо угроз я готов рассуждать с тобою. Я зол оттого, что несчастен. Разве не сторонится и не ненавидит меня весь род людской? Ты, мой создатель, разорвал бы меня на куски и торжествовал; помни об этом и скажи, отчего я должен щадить человека больше, чем он щадит меня? Ты не назвал бы это убийством, если бы мог низвергнуть меня в одну из ледяных расселин и уничтожить моё тело — творение собственных рук. Стану ли я уважать человека, когда он осуждает меня? Пусть он живёт со мною, обмениваясь добротой, и вместо зла я осыпал бы его всяческими благами со слезами благодарности за то, что он меня принял. Но этому не бывать; людские чувства — непреодолимая преграда для нашего союза. И всё же я не покорюсь, как жалкий раб. Я отомщу за свои обиды; если я не могу внушить любовь, я стану внушать страх, и прежде всего тебе, мой заклятый враг, тебе, моему создателю, клянусь я неугасимой ненавистью. Берегись; я буду трудиться над твоей гибелью и не остановлюсь, пока не опустошу твоё сердце, чтобы ты проклял час своего рождения.

Бесовская ярость охватила его при этих словах; лицо исказилось в судорогах, слишком ужасных, чтобы человеческий взор мог их вынести; но вскоре он успокоился и продолжал:

— Я хотел рассуждать. Эта страсть губительна для меня, ибо ты не помышляешь о том, что сам являешься причиной её неистовства. Если бы хоть одно существо питало ко мне добрые чувства, я отплатил бы ему во сто и во сто крат; ради этого единственного создания я примирился бы со всем родом людским! Но ныне я предаюсь мечтам о блаженстве, которому не суждено сбыться. То, о чём я прошу тебя, разумно и умеренно; я требую существо иного пола, но столь же безобразное, как я сам; отрада эта невелика, но это всё, что мне доступно, и она удовлетворит меня. Правда, мы будем чудовищами, отрезанными от всего мира; но оттого мы лишь сильнее привяжемся друг к другу. Жизнь наша не будет счастливой, но она будет безвредной и свободной от той муки, что я испытываю ныне. О мой создатель, сделай меня счастливым; дай мне ощутить благодарность к тебе хоть за одно благодеяние! Дай мне увидеть, что я пробуждаю участие в каком-нибудь живом существе; не отказывай мне в моей просьбе!

Я был тронут. Я содрогался, помышляя о возможных последствиях моего согласия, но чувствовал, что в его доводах есть доля справедливости. Его рассказ и чувства, которые он теперь выражал, доказывали, что он создание тонкой души, — и разве не был я как его творец обязан дать ему всю ту меру счастья, какую было в моих силах даровать? Он заметил перемену в моих чувствах и продолжал:

— Если ты согласишься, ни ты, ни один человек более никогда нас не увидит; я уйду в необъятные дебри Южной Америки. Пища моя не та, что у человека; я не убиваю ягнёнка и козлёнка, чтобы утолить голод; желуди и ягоды дают мне достаточно пропитания. Моя спутница будет той же природы, что и я, и удовольствуется той же снедью. Ложе своё мы устелем сухими листьями; солнце будет светить нам, как оно светит человеку, и взрастит нашу пищу. Картина, которую я рисую тебе, мирна и человечна, и ты должен понимать, что мог бы отвергнуть её лишь из своеволия власти и жестокости. Как ни был ты безжалостен ко мне, ныне я вижу в твоих глазах сострадание; позволь мне ухватиться за этот благоприятный миг и склонить тебя обещать то, чего я так пламенно жажду.

— Ты предлагаешь, — ответил я, — бежать от людских жилищ, поселиться в тех дебрях, где полевые звери станут твоими единственными товарищами. Как можешь ты, жаждущий любви и участия людей, выдержать подобное изгнание? Ты вернёшься и снова будешь искать их доброты, и встретишь лишь их отвращение; твои злобные страсти воспрянут вновь, и тогда у тебя будет спутница, готовая помочь тебе в деле разрушения. Этому не бывать; прекрати спор, ибо я не могу дать согласие.

— Как непостоянны твои чувства! Ещё мгновение назад ты был растроган моими словами, отчего же ты вновь ожесточаешься против моих сетований? Клянусь тебе землёю, на которой я обитаю, и тобою, что сотворил меня, что со спутницей, которую ты мне даруешь, я покину пределы человека и поселюсь, где придётся, в самых диких местах. Мои злобные страсти отлетят, ибо я обрету участие! Жизнь моя протечёт тихо, и в предсмертный час я не прокляну своего создателя.

Слова его произвели на меня странное действие. Я сострадал ему и порой ощущал желание утешить его, но, когда я глядел на него, когда я видел эту мерзкую громаду, что двигалась и говорила, сердце моё содрогалось, и чувства мои обращались в ужас и ненависть. Я пытался подавить эти ощущения; я думал, что, коль скоро не способен сочувствовать ему, не вправе отнимать у него ту малую долю счастья, которую ещё было в моей власти даровать.

— Ты клянёшься, — сказал я, — быть безобидным; но не выказал ли ты уже такой злобы, которая по справедливости должна заставить меня усомниться в тебе? Не есть ли и это уловка, что умножит твоё торжество, дав тебе более широкий простор для мести?

— Как так? Со мною нельзя шутить, и я требую ответа. Если у меня нет ни привязанностей, ни любви, то ненависть и порок — вот мой удел; любовь другого существа уничтожит причину моих преступлений, и я стану созданием, о существовании которого никто и не будет ведать. Мои пороки — дети вынужденного одиночества, которое я ненавижу, а мои добродетели неизбежно родятся, когда я стану жить в общении с равным себе. Я познаю привязанности чувствующего существа и вплетусь в ту цепь жизни и событий, из которой ныне исторгнут.

Я помедлил некоторое время, размышляя обо всём, что он поведал, и о различных доводах, которые он привёл. Я думал об обещанных добродетелях, которые он выказал на заре своего существования, и о последующем увядании всякого доброго чувства под гнётом отвращения и презрения, что явили ему его покровители. Не упустил я в своих расчётах и его силы и угроз; существо, способное обитать в ледяных пещерах глетчеров и укрываться от погони среди гребней неприступных утёсов, обладало способностями, тягаться с которыми было бы тщетно. После долгого раздумья я заключил, что справедливость, которую я должен и ему, и моим собратьям, требует от меня уступить его просьбе. А потому, обратившись к нему, я сказал:

— Я согласен на твоё требование, при твоей торжественной клятве покинуть навсегда Европу и всякое иное место вблизи человека, как только я передам в твои руки подругу, которая разделит с тобою изгнание.

— Клянусь, — воскликнул он, — солнцем и голубым небом, и огнём любви, что жжёт моё сердце, что, если ты исполнишь мою мольбу, ты никогда более не увидишь меня, покуда они существуют. Ступай же в свой дом и приступай к трудам; я буду следить за их ходом с несказанной тревогой; и не бойся — когда ты будешь готов, я явлюсь.

Сказав это, он внезапно покинул меня, страшась, быть может, какой-либо перемены в моих чувствах. Я видел, как он спускался с горы быстрее орлиного полёта и вскоре скрылся среди волнистых складок ледяного моря.

Его рассказ занял весь день, и солнце уже касалось края горизонта, когда он удалился. Я знал, что должен поспешить со спуском в долину, ибо вскоре меня объяла бы тьма; но сердце моё было тяжело, а шаги медленны. Труд пробираться по узким горным тропинкам, твёрдо ставя ногу при каждом шаге, изнурял меня, поглощённого волнениями, которые породили события этого дня. Ночь давно наступила, когда я добрался до места отдыха на полпути и сел подле источника. Звёзды порой сверкали, когда с них соскальзывали облака; тёмные ели вздымались предо мною, и там и сям на земле лежало поваленное дерево; то была картина дивной торжественности, и она пробудила во мне странные мысли. Я горько плакал и, ломая руки в отчаянии, воскликнул: «О звёзды, облака и ветры, все вы готовы насмеяться надо мною; если вы и вправду жалеете меня, сокрушите чувство и память; дайте мне обратиться в ничто; а если нет — уйдите, уйдите и оставьте меня во тьме».

То были дикие и горестные мысли, но я не могу описать тебе, как гнело меня вечное мерцание звёзд и как я вслушивался в каждый порыв ветра, будто то был тяжёлый уродливый сирокко, спешащий поглотить меня.

Занялось утро, прежде чем я добрался до деревни Шамони; я не дал себе отдыха, но тотчас вернулся в Женеву. Даже в собственном сердце я не мог выразить своих ощущений — они давили на меня тяжестью горы, и их избыток подавлял под собою самую мою муку. Так я вернулся домой и, войдя в дом, предстал перед семьёй. Мой измождённый и дикий облик пробудил в них сильную тревогу, но я не отвечал ни на один вопрос, едва ли вообще говорил. Я чувствовал себя словно под запретом — словно не имел права притязать на их участие — словно мне уже никогда не суждено наслаждаться их обществом. И всё же я любил их до обожания; и, чтобы спасти их, я решился посвятить себя самому ненавистному из дел. Мысль о таком занятии заставляла все прочие обстоятельства жизни проходить предо мною словно сон, и лишь эта мысль обладала для меня подлинностью бытия.