Глава 10 из 38

ГЛАВА X

До сих пор я подробно излагала события своего ничем не примечательного существования: первым десяти годам моей жизни я посвятила едва ли не столько же глав. Но это не намерена быть обыкновенная автобиография: я обязана взывать к Памяти лишь там, где знаю, что её отклики представят хоть какой-то интерес; а потому теперь я почти в молчании миную промежуток в восемь лет: довольно нескольких строк, чтобы сохранить связующие звенья.

Когда тифозная горячка исполнила в Ловуде своё опустошительное назначение, она мало-помалу оттуда исчезла; но не прежде, чем её ярость и число её жертв привлекли к школе внимание общества. Было учинено дознание о причине бедствия, и постепенно всплыли разные обстоятельства, в высшей степени возбудившие общественное негодование. Нездоровое расположение места; количество и качество пищи, что давали детям; солоноватая, зловонная вода, употреблявшаяся при её приготовлении; жалкая одежда и убожество, в каком содержались воспитанницы, — всё это раскрылось, и раскрытие сие принесло плоды, унизительные для мистера Брокльхерста, но благотворные для заведения.

Несколько состоятельных и благожелательных лиц графства пожертвовали немалые суммы на возведение более удобного здания в лучшем месте; введены были новые правила; улучшения в питании и одежде; средства школы вверены управлению комитета. Мистер Брокльхерст, коего, ввиду его богатства и родственных связей, невозможно было оттеснить, всё же сохранил за собою должность казначея; но в исполнении его обязанностей ему помогали теперь господа с умом более широким и отзывчивым: и должность инспектора он делил с людьми, умевшими сочетать разум со строгостью, удобство с бережливостью, сострадание с честностью. Улучшенная таким образом школа сделалась со временем поистине полезным и благородным учреждением. В её стенах, уже возрождённой, я оставалась ещё восемь лет: шесть — ученицей и два — учительницей; и в обоих качествах я свидетельствую о её пользе и значении.

В течение этих восьми лет жизнь моя текла однообразно, но не безрадостно, ибо не была праздной. К моим услугам оказались средства прекрасного образования; любовь к иным из моих занятий и желание преуспеть во всех, вместе с великою радостью угождать наставницам, особенно тем, кого я любила, побуждали меня вперёд: я в полной мере воспользовалась предложенными мне преимуществами. Со временем я стала первой ученицей первого класса; затем на меня возложили должность учительницы, каковую я ревностно исполняла два года; но по истечении этого срока во мне произошла перемена.

Мисс Темпл, при всех переменах, оставалась всё это время начальницей пансиона: её наставлениям я обязана лучшей частью своих познаний; её дружба и общество были мне непрестанным утешением; она заменяла мне мать, воспитательницу и, под конец, подругу. В эту пору она вышла замуж, переехала с супругом (священником, человеком превосходным, почти достойным такой жены) в далёкое графство и, следственно, была для меня потеряна.

С того дня, как она уехала, я перестала быть прежней: с нею ушло всякое устоявшееся чувство, всякая связь, которая хоть отчасти делала Ловуд для меня домом. Я впитала от неё нечто от её натуры и многое от её привычек: более стройные мысли; более, казалось, упорядоченные чувства поселились в моей душе. Я присягнула долгу и порядку; я была спокойна; я полагала, что довольна: в глазах других, а обыкновенно и в собственных моих, я являла собою характер обузданный и укрощённый.

Но судьба в облике преподобного мистера Несмита встала между мною и мисс Темпл: я видела, как она в дорожном платье, вскоре после венчания, взошла в почтовую карету; я следила, как карета поднялась на холм и скрылась за его гребнем; а затем удалилась к себе в комнату и провела там в одиночестве большую часть половинного праздника, дарованного в честь события.

Почти всё время я расхаживала по комнате. Мне представлялось, будто я лишь горюю о своей утрате и раздумываю, как её возместить; но когда размышления мои пришли к концу и я, подняв глаза, обнаружила, что день миновал и вечер уже далеко зашёл, мне открылось иное, а именно: что за этот срок со мною совершилось некое превращение; что душа моя сбросила всё, взятое ею у мисс Темпл, — или, вернее, что мисс Темпл унесла с собою ту безмятежную атмосферу, которою я дышала подле неё, — и что теперь я осталась в своей естественной стихии и начинала ощущать пробуждение прежних волнений. Казалось, не опора у меня отнята, а скорее исчезла побудительная причина: не способность к безмятежности мне изменила, но не стало более повода для неё. Мой мир на несколько лет заключился в Ловуде: весь мой опыт составляли его правила и распорядки; ныне же я вспомнила, что подлинный мир широк и что обширное поприще надежд и страхов, ощущений и волнений ожидает тех, у кого достанет мужества выйти на его простор, дабы среди его опасностей обрести истинное познание жизни.

Я подошла к окну, отворила его и выглянула. Вот два крыла здания; вот сад; вот окраины Ловуда; вот холмистый окоём. Взор мой миновал всё прочее и остановился на самом далёком — на синих вершинах; их-то я и жаждала одолеть; всё же в пределах их скал и вересковой пустоши казалось мне тюремным двором, чертою изгнания. Я проследила белую дорогу, что вилась у подножия одной горы и пропадала в ущелье меж двумя; как жаждала я идти по ней дальше! Мне вспомнилось время, когда я ехала по этой самой дороге в карете; вспомнилось, как в сумерках я спускалась с того холма; целый век, казалось, минул со дня, что впервые привёл меня в Ловуд, а я с тех пор ни разу его не покидала. Все каникулы я проводила в школе: миссис Рид ни разу не присылала за мною в Гейтсхед; ни она, ни кто-либо из её семьи ни разу меня не навестил. Ни письмом, ни весточкой не имела я сношений с внешним миром: школьные правила, школьные обязанности, школьные привычки и понятия, голоса и лица, обороты речи, наряды, приязни и неприязни — вот и всё, что знала я о бытии. И вот я почувствовала, что этого мало; за один вечер мне опостылел уклад восьми лет. Я жаждала свободы; о свободе я задыхалась; о свободе вознесла молитву; но она словно рассеялась по ветру, что чуть веял тогда. Я оставила её и сложила прошение смиреннее — о перемене, о встряске; но и это прошение, казалось, унеслось в туманную пустоту. «Тогда, — вскричала я в полуотчаянии, — даруй мне хотя бы новую неволю!»

Тут колокол, возвещая час ужина, позвал меня вниз.

Я не могла возобновить прерванную цепь размышлений до самого отхода ко сну: да и тогда учительница, делившая со мною комнату, долгим потоком пустой болтовни удерживала меня от предмета, к которому я жаждала вернуться. Как мне хотелось, чтобы сон заставил её умолкнуть! Мне мнилось, что стоит мне только воротиться к той мысли, что последней посетила меня, когда я стояла у окна, — и родится некое изобретательное решение мне на облегчение.

Наконец мисс Грайс захрапела; это была грузная валлийка, и до сих пор её привычные носовые рулады я не воспринимала иначе как докуку; но нынче ночью первые глубокие ноты я приветствовала с удовлетворением; я избавилась от помехи; полустёршаяся мысль моя тотчас ожила.

«Новая неволя! В этом что-то есть, — рассуждала я про себя (мысленно, разумеется; вслух я не говорила). — Знаю, что есть, ибо звучит оно не слишком сладко; оно не то что слова вроде Свободы, Волнения, Наслаждения — звуки поистине упоительные, но для меня не более чем звуки, и такие пустые и мимолётные, что внимать им — чистая трата времени. Но Неволя! Это уж дело осязаемое. Служить может всякий: я прослужила здесь восемь лет; всё, чего я хочу теперь, — служить в другом месте. Неужто не добьюсь я хотя бы этого по своей воле? Разве это невыполнимо? Да — да — цель не столь уж трудна; была бы у меня только голова, достаточно бойкая, чтобы выведать средства её достигнуть».

Я села в постели, дабы расшевелить сию самую голову: ночь была студёная; я укутала плечи шалью и снова принялась думать что было сил.

«Чего я хочу? Нового места, в новом доме, среди новых лиц, при новых обстоятельствах; хочу этого потому, что желать лучшего бесполезно. Как поступают люди, чтобы добыть новое место? Обращаются, полагаю, к друзьям; у меня друзей нет. Но есть много и других, у кого нет друзей и кому приходится самим о себе хлопотать и быть себе помощниками; к чему же они прибегают?»

Ответа я не находила; ничто мне не отвечало; тогда я велела своему уму отыскать отклик, и поскорее. Он работал, работал всё быстрее: я чувствовала, как бьётся пульс в голове и висках; но почти целый час он работал в сумбуре, и труды его не приносили плода. Разгорячённая напрасным усилием, я встала и прошлась по комнате; отдёрнула занавеску, приметила звезду-другую, поёжилась от холода и снова юркнула в постель.

Добрая фея, в моё отсутствие, верно, обронила искомое решение мне на подушку; ибо, едва я улеглась, оно тихо и естественно пришло мне на ум: «Те, кто ищет мест, дают объявления; ты должна дать объявление в ——ширский вестник».

«Как? Я ничего не смыслю в объявлениях».

Теперь ответы всплывали гладко и без запинки:

«Ты должна вложить объявление и деньги в уплату за него в пакет на имя редактора „Вестника“; при первой возможности опустить его на почте в Лоутоне; ответы надлежит адресовать Дж. Э. в тамошнюю почтовую контору; недели через две после отправки письма ты можешь пойти справиться, нет ли чего, и поступить сообразно».

Этот план я прокрутила дважды, трижды; затем он улёгся у меня в голове; я имела его в ясном, дельном виде; я почувствовала удовлетворение и уснула.

С первыми лучами дня я была уже на ногах: объявление моё было написано, вложено и надписано ещё прежде, чем колокол поднял школу; гласило оно так: «Молодая особа, привычная к преподаванию (не была ли я два года учительницей?), желает получить место в частном семействе, где дети моложе четырнадцати лет (я рассудила, что, будучи сама едва восемнадцати, не годится браться за руководство ученицами, близкими мне по возрасту). Она способна обучать обычным предметам доброго английского образования, а сверх того — французскому языку, рисованию и музыке (в те дни, читатель, сей ныне скромный перечень достоинств почли бы довольно основательным). Адрес: Дж. Э., почтовая контора, Лоутон, ——шир».

Бумага сия пролежала весь день запертой в моём ящике; после чая я испросила у новой начальницы позволения отлучиться в Лоутон, дабы исполнить кое-какие мелкие поручения для себя и одной-двух товарок по учительству; позволение было охотно дано; я отправилась. Идти было две мили, и вечер выдался сырой, но дни ещё стояли долгие; я заглянула в одну-другую лавку, опустила письмо в почтовую контору и воротилась под проливным дождём, с промокшей одеждой, но с облегчённым сердцем.

Следующая неделя тянулась долго; однако она всё же кончилась, как всё на свете, и вновь, на исходе погожего осеннего дня, я очутилась пешком на дороге в Лоутон. Путь, к слову, был живописный; он пролегал вдоль ручья и по прелестнейшим извивам долины; но в тот день я больше думала о письмах, которые могли — или не могли — ожидать меня в городке, куда я держала путь, нежели о прелестях лугов и вод.

Мнимым поводом на этот раз была примерка башмаков; с этим делом я и покончила прежде всего, а когда оно было исполнено, перешла через чистую и тихую улочку от башмачника к почтовой конторе: держала её старушка в роговых очках на носу и в чёрных митенках на руках.

— Нет ли писем для Дж. Э.? — спросила я.

Она поглядела на меня поверх очков, затем выдвинула ящик и долго рылась в его содержимом, так долго, что надежды мои начали угасать. Наконец, продержав какую-то бумагу перед стёклами почти пять минут, она подала её через прилавок, сопроводив это ещё одним пытливым и недоверчивым взглядом, — письмо было для Дж. Э.

— И только одно? — осведомилась я.

— Больше нет, — сказала она; и я сунула его в карман и повернула к дому: распечатать его тут я не могла; правила обязывали меня быть на месте к восьми, а было уже половина восьмого.

По возвращении меня ждали разные обязанности: мне надлежало посидеть с девочками в час их занятий; затем настал мой черёд читать молитвы и уложить их спать; после я ужинала с прочими учительницами. Даже когда мы наконец отошли ко сну, неизбежная мисс Грайс всё ещё была моей соседкой: в подсвечнике у нас оставался лишь коротенький огарок, и я боялась, как бы она не проговорила до тех пор, пока он весь не сгорит; к счастью, однако, обильный ужин, ею съеденный, оказал усыпляющее действие: она уже храпела, прежде чем я успела раздеться. Огарка ещё оставалось на дюйм: я вынула теперь своё письмо; печать несла оттиск буквы «Ф»; я сломала её; содержание было кратким.

«Если Дж. Э., поместившая объявление в ——ширском вестнике в прошлый четверг, обладает упомянутыми познаниями и если она в состоянии представить удовлетворительные рекомендации касательно нрава и умения, ей может быть предложено место, где имеется всего одна ученица, девочка моложе десяти лет; жалованье же составляет тридцать фунтов в год. Дж. Э. просят выслать рекомендации, имя, адрес и все подробности по указанию:

Миссис Фэйрфакс, Торнфилд, близ Милкота, ——шир».

Я долго изучала эту записку: почерк был старомодный и не вполне твёрдый, какой бывает у пожилой дамы. Обстоятельство это меня порадовало: втайне я опасалась, что, действуя вот так на свой страх и риск, полагаясь лишь на собственное разумение, я рискую попасть в какую-нибудь передрягу; а мне более всего хотелось, чтобы плоды моих стараний вышли пристойными, приличными, en règle. Теперь же я чувствовала, что пожилая дама — совсем недурная составляющая того дела, за которое я взялась. Миссис Фэйрфакс! Я представляла её себе в чёрном платье и вдовьем чепце; быть может, суховатой, но не грубой: образцом почтенной английской старости. Торнфилд! Так, без сомнения, назывался её дом: место опрятное и налаженное, я не сомневалась в этом, хотя все мои усилия составить верное представление о расположении покоев оставались тщетны. Милкот, ——шир; я освежила в памяти карту Англии; да, я его видела — и графство, и город. ——шир лежал на семьдесят миль ближе к Лондону, чем то отдалённое графство, где я теперь жила: и это располагало меня в его пользу. Я жаждала очутиться там, где кипит жизнь и движение: Милкот был крупным фабричным городом на берегах реки А——; наверняка место довольно оживлённое: тем лучше; по крайней мере, это была бы полная перемена. Не то чтобы мысль о высоких трубах и клубах дыма особенно пленяла моё воображение, — «но, — рассуждала я, — Торнфилд, вероятно, стоит порядочно в стороне от города».

Тут гнездо свечи опустилось, и фитиль погас.

На следующий день предстояло сделать новые шаги; свои замыслы я не могла долее таить в собственной груди; чтобы они увенчались успехом, надобно было их огласить. Испросив и получив у начальницы аудиенцию во время полуденного отдыха, я сказала ей, что мне представляется возможность получить новое место, где жалованье будет вдвое больше нынешнего (ибо в Ловуде я получала всего 15 фунтов в год); и попросила её изложить дело мистеру Брокльхерсту или кому-нибудь из членов комитета и узнать, дозволят ли они мне сослаться на них как на поручителей. Она любезно согласилась выступить посредницей в этом деле. На другой день она изложила дело мистеру Брокльхерсту, который сказал, что надобно написать миссис Рид, поскольку она моя законная опекунша. Соответственно, этой даме была отправлена записка, на которую она ответила, что «я вольна поступать, как мне угодно: она давно отказалась от всякого вмешательства в мои дела». Записка эта обошла весь комитет, и наконец, после промедления, показавшегося мне бесконечно томительным, мне было дано формальное дозволение улучшить своё положение, если сумею; с добавлением заверения, что, поскольку я всегда вела себя достойно — и как учительница, и как воспитанница Ловуда, — мне незамедлительно будет выдано свидетельство о нраве и способностях, подписанное инспекторами сего заведения.

Свидетельство это я и получила примерно через месяц, отослала копию его миссис Фэйрфакс и получила ответ этой дамы, в котором она сообщала, что вполне удовлетворена, и назначала день ровно через две недели сроком, когда мне надлежит вступить в должность гувернантки в её доме.

Теперь я занялась приготовлениями: две недели пролетели быстро. Гардероб мой был невелик, хотя и достаточен для моих нужд; и последнего дня хватило, чтобы уложить сундук, — тот самый, что я привезла с собою восемь лет назад из Гейтсхеда.

Сундук был обвязан верёвкой, ярлык прибит. Через полчаса за ним должен был явиться возчик, чтобы отвезти его в Лоутон, куда и мне самой надлежало отправиться ранним утром следующего дня, дабы поспеть к дилижансу. Я вычистила щёткою своё чёрное дорожное платье из плотной ткани, приготовила шляпку, перчатки и муфту; перерыла все ящики, дабы удостовериться, что ничего не забыто; и теперь, когда делать было более нечего, я села и попыталась отдохнуть. Но не смогла; хотя весь день провела на ногах, я не в силах была ни на мгновение успокоиться: слишком велико было моё волнение. Одна пора моей жизни завершалась нынче вечером, новая же открывалась завтра: уснуть в этом промежутке было невозможно; я должна была лихорадочно бодрствовать, пока свершалась перемена.

— Мисс, — сказал слуга, встретивший меня в прихожей, где я бродила, точно неприкаянный дух, — там внизу вас спрашивает какая-то особа.

«Возчик, не иначе», — подумала я и сбежала вниз, не задав ни единого вопроса. Я проходила мимо задней гостиной, или учительской комнаты, дверь которой была приотворена, направляясь на кухню, когда кто-то выбежал оттуда навстречу —

— Это она, я уверена! Я её где угодно узнала бы! — воскликнула особа, преградившая мне путь и схватившая меня за руку.

Я взглянула: передо мною стояла женщина, одетая как хорошо содержащая себя прислуга, с виду степенная, но ещё молодая; весьма пригожая, с чёрными волосами и глазами и живым румянцем.

— Ну, кто же это? — спросила она голосом и с улыбкой, которые я смутно узнавала. — Вы ведь не совсем меня позабыли, мисс Джейн?

В следующее мгновение я уже обнимала и восторженно целовала её: «Бесси! Бесси! Бесси!» — только и твердила я; а она не то смеялась, не то плакала, и мы обе прошли в гостиную. У камина стоял маленький мальчуган лет трёх, в клетчатой курточке и штанишках.

— Это мой сынок, — сразу же сказала Бесси.

— Так ты замужем, Бесси?

— Да; вот уж скоро пять лет как за Робертом Ливеном, кучером; и, кроме Бобби, у меня есть ещё дочурка, которую я окрестила Джейн.

— И ты больше не живёшь в Гейтсхеде?

— Я живу в сторожке: старый привратник ушёл.

— Ну, а как они там все поживают? Расскажи мне о них всё, Бесси, — но сперва садись; а ты, Бобби, поди сюда, сядь ко мне на колени, хорошо? — но Бобби предпочёл бочком перебраться к матери.

— Не так уж вы вытянулись, мисс Джейн, и не больно раздобрели, — продолжала миссис Ливен. — Смею думать, не слишком-то вас в школе кормили: мисс Рид на целую голову вас выше; а мисс Джорджиана, пожалуй, вдвое вас шире будет.

— Джорджиана, верно, хороша собой, Бесси?

— Очень. Прошлой зимой она ездила с мамашей в Лондон, и там все ею восхищались, а один молодой лорд в неё влюбился; но родня его была против этого брака; и — что бы вы думали? — он с мисс Джорджианой сговорились бежать; но их выведали и остановили. Это мисс Рид их выведала: думаю, из зависти; и теперь они с сестрою живут как кошка с собакой — вечно ссорятся —

— Ну, а что же Джон Рид?

— О, дела у него идут не так хорошо, как хотелось бы его мамаше. Он поступил в колледж, да там его — провалили, кажется, так это называется; а потом дядюшки хотели сделать из него адвоката, чтобы он изучал право; но он такой беспутный молодой человек, что, думаю, толку из него никогда не выйдет.

— А каков он с виду?

— Он очень высок; иные называют его видным молодым человеком; но губы у него такие толстые.

— А миссис Рид?

— Госпожа с лица дородна и на вид здорова, но, думаю, на душе у неё неспокойно: поведение мистера Джона ей не по нраву — он уж больно много денег тратит.

— Это она послала тебя сюда, Бесси?

— Да нет же; но мне давно хотелось повидать вас, а как услыхала я, что от вас пришло письмо и что вы уезжаете в другой конец страны, так и подумала: соберусь-ка да взгляну на вас, покуда вы совсем от меня не удалились.

— Боюсь, ты во мне разочарована, Бесси. — Сказала я это смеясь: я заметила, что взгляд Бесси, хотя и выражал приязнь, отнюдь не свидетельствовал о восхищении.

— Нет, мисс Джейн, не то чтобы: вы довольно благородны на вид; вы похожи на леди, а это всё, чего я от вас и ждала: красавицей вы в детстве не были.

Я улыбнулась откровенному ответу Бесси: я чувствовала, что он справедлив, но, признаться, была не вполне равнодушна к его смыслу: в восемнадцать лет большинству людей хочется нравиться, и убеждённость, что наружность их вряд ли послужит этому желанию, приносит что угодно, только не радость.

— Зато, смею думать, вы умны, — продолжала Бесси в утешение. — Что вы умеете? Можете играть на фортепьяно?

— Немного.

В комнате как раз стояло фортепьяно; Бесси подошла, открыла его и попросила меня сесть и сыграть ей что-нибудь: я сыграла вальс-другой, и она пришла в восторг.

— Барышни Рид так играть не умели! — сказала она, ликуя. — Я всегда говорила, что в учении вы их превзойдёте: а рисовать умеете?

— Вон одна из моих картин, над каминной полкой. — То был пейзаж акварелью, который я подарила начальнице в благодарность за её любезное посредничество перед комитетом в мою пользу и который она вставила в рамку под стекло.

— Ах, до чего же красиво, мисс Джейн! Картина не хуже любой, какую написал бы учитель рисования у барышень Рид, не говоря уж о самих молодых леди, которым до этого далеко: а по-французски вы выучились?

— Да, Бесси, я умею и читать, и говорить на нём.

— И вышивать по муслину и по канве умеете?

— Умею.

— О, вы совсем настоящая леди, мисс Джейн! Я знала, что так и будет: вы выйдете в люди, станет ли ваша родня вас замечать или нет. Вот о чём я хотела вас спросить. Не слыхали ли вы чего от родни вашего батюшки, от Эйров?

— Ни разу в жизни.

— Так вот, знаете, госпожа всегда говорила, что они бедны и совсем ничтожны: может, они и бедны; но, думаю, они такие же благородные господа, как и Риды; ибо однажды, лет семь тому назад, в Гейтсхед приезжал некий мистер Эйр и хотел вас видеть; госпожа сказала, что вы в школе за пятьдесят миль оттуда; он, казалось, был очень разочарован, потому что не мог задержаться: он отправлялся в плавание в чужие края, и корабль должен был отплыть из Лондона через день-другой. С виду он был вполне джентльмен, и, думаю, приходился братом вашему батюшке.

— В какие же чужие края он ехал, Бесси?

— На остров за тысячи миль отсюда, где делают вино, — дворецкий мне так сказал —

— Мадейра? — подсказала я.

— Да, вот-вот — это самое слово.

— Так он уехал?

— Да; в доме он пробыл всего несколько минут: госпожа была с ним очень надменна; она потом называла его «пронырливым торгашом». Мой Роберт полагает, что он был виноторговцем.

— Весьма возможно, — отозвалась я, — или, быть может, приказчиком либо агентом при виноторговце.

Мы с Бесси проговорили о былом ещё час, а затем ей пришлось меня оставить: я вновь увидела её на несколько минут на следующее утро в Лоутоне, покуда ждала дилижанса. Окончательно мы простились там, у дверей гостиницы «Брокльхерст-Армз»: каждая пошла своей дорогой; она направилась к вершине Ловудского холма, чтобы встретить повозку, которая должна была отвезти её обратно в Гейтсхед, я же взошла в экипаж, которому предстояло увезти меня к новым обязанностям и новой жизни в неведомых окрестностях Милкота.