Capítulo 86 de 117

Глава 86. Суд

В восемь часов утра Альбер уже стоял у дверей Бошана. Камердинер получил распоряжение немедленно провести гостя. Бошан принимал ванну.

— Вот и я, — сказал Альбер.

— Ну что ж, мой бедный друг, — ответил Бошан, — я ждал вас.

— Мне незачем говорить, что я считаю вас человеком слишком верным и добрым, чтобы вы стали болтать об этом мучительном деле. То, что вы послали за мной, — ещё одно свидетельство вашей дружбы. Итак, не теряя времени, скажите: есть ли у вас хоть малейшее представление, откуда нанесён этот страшный удар?

— Кое-какая догадка у меня есть.

— Но прежде расскажите мне все подробности этого позорного заговора.

И Бошан принялся излагать молодому человеку, подавленному стыдом и горем, следующие обстоятельства. Двумя днями раньше статья появилась ещё в одной газете, помимо «Беспристрастной», и, что было куда серьёзнее, в газете, которую все знали как правительственную. Бошан завтракал, когда прочёл эту заметку. Он тотчас же послал за кабриолетом и поспешил в редакцию. Хотя убеждения его были прямо противоположны убеждениям редактора той газеты, Бошан — как это порой, а вернее сказать, часто случается — состоял с ним в тесной дружбе. Редактор с явным удовольствием читал в своей же газете передовую статью о свекловичном сахаре, вероятно, собственного сочинения.

— Чёрт возьми! — сказал Бошан. — Раз у вас в руках эта газета, друг мой, мне незачем объяснять причину моего прихода.

— Вас интересует сахарный вопрос? — спросил редактор министерской газеты.

— Нет, — ответил Бошан, — я не вникал в этот вопрос; меня занимает совсем другое.

— А что же?

— Статья о Морсере.

— Вот как? Не правда ли, любопытное дело?

— Настолько любопытное, что вы, по-моему, сильно рискуете нарваться на обвинение в клевете.

— Ничуть; вместе со сведениями мы получили все необходимые доказательства, и мы совершенно уверены, что господин де Морсер не поднимет против нас голоса; к тому же изобличить этих гнусных преступников, недостойных оказанной им чести, — значит послужить своему отечеству.

Бошан остолбенел.

— Кто же так точно осведомил вас? — спросил он. — Ведь моя газета, первой давшая сведения об этом деле, вынуждена была умолкнуть за недостатком доказательств; а между тем мы больше вашего заинтересованы в разоблачении господина де Морсера, поскольку он пэр Франции, а мы принадлежим к оппозиции.

— О, всё очень просто; мы вовсе не искали скандала. Эти сведения принесли нам сами. Вчера из Янины прибыл человек, доставивший внушительную кипу документов; и когда мы заколебались, печатать ли обличительную статью, он заявил, что в таком случае её напечатают в другой газете.

Бошан понял, что остаётся лишь смириться, и вышел из редакции, чтобы отправить нарочного к Морсеру. Но он не смог сообщить Альберу нижеследующих подробностей, так как события эти произошли уже после отъезда его посланца; а именно: в тот же день в Палате пэров, среди обычно невозмутимых членов этого почтенного собрания, царило сильное волнение. Почти все явились раньше обыкновенного и толковали о печальном событии, которое должно было привлечь внимание публики к одному из самых прославленных их сотоварищей. Одни перечитывали статью, другие делали замечания и вспоминали обстоятельства, ещё сильнее подтверждавшие обвинения.

Граф де Морсер не пользовался расположением своих собратьев. Как все выскочки, он вынужден был прибегать к изрядной надменности, чтобы поддержать своё положение. Истинная знать смеялась над ним, люди даровитые сторонились его, а люди достойные инстинктивно его презирали. Он оказался в незавидном положении жертвы, обречённой на заклание; едва перст Божий указал на него, все были готовы поднять травлю.

Один лишь граф де Морсер ничего не знал. Он не получал газеты с клеветнической статьёй и провёл всё утро, сочиняя письма и объезжая лошадь. Он явился в обычный час, с надменным видом и вызывающей осанкой; сошёл с экипажа, миновал коридоры и вошёл в зал, не замечая ни замешательства привратников, ни холодности собратьев.

Когда он вошёл, заседание длилось уже полчаса. У всех в руках была обличающая газета, но, как водится, никто не хотел брать на себя ответственность за нападение. Наконец один почтенный пэр, известный враг Морсера, поднялся на трибуну с той торжественностью, что возвещала о наступлении ожидаемой минуты. Воцарилась внушительная тишина; один лишь Морсер не понимал, отчего оратору, которого не всегда слушали столь благосклонно, оказывают ныне такое глубокое внимание.

Граф не обратил внимания на вступление, в котором оратор объявил, что сообщение его будет столь важным, что требует полного внимания Палаты; но при упоминании Янины и полковника Фернана он так страшно побледнел, что дрожь пробежала по всему собранию, и все взоры устремились на него. Нравственные раны обладают той особенностью, что их можно скрыть, но они никогда не затягиваются; всегда болезненные, всегда готовые кровоточить при малейшем прикосновении, они остаются свежими и открытыми в сердце.

Когда среди тягостной тишины была прочитана статья, всеобщий трепет пробежал по собранию, и оратора, возобновившего свою речь, стали слушать с напряжённейшим вниманием. Он изложил свои сомнения и всю щекотливость дела; он заявил, что берётся защитить честь господина де Морсера и всей Палаты, вызывая прения по вопросам личного свойства, которые всегда служат столь мучительным предметом обсуждения. Он заключил требованием расследования, которое могло бы пресечь клеветнический слух прежде, чем тот успеет распространиться, и вернуть господину де Морсеру то положение, какое он давно занимал в общественном мнении.

Морсер был так подавлен этим великим и нежданным несчастьем, что, обводя взглядом собрание, едва мог пролепетать несколько слов. Эта робость, которая могла проистекать как от изумления невинности, так и от стыда вины, склонила некоторых в его пользу; ибо люди истинно великодушные всегда готовы к состраданию, когда несчастье их врага превосходит пределы их ненависти.

Председатель поставил вопрос на голосование, и было решено произвести расследование. У графа спросили, сколько времени ему нужно, чтобы подготовить защиту. Мужество вернулось к Морсеру, когда он убедился, что уцелел после этого страшного удара.

— Господа пэры, — ответил он, — не временем отражу я нападение неведомых мне врагов, укрывшихся, без сомнения, во мраке; я должен немедля, единым ударом молнии ответить на ту вспышку, что на мгновение ослепила меня. О, если бы я мог, вместо того чтобы прибегать к защите, пролить последнюю каплю крови, дабы доказать благородным моим собратьям, что я достоин быть им ровней!

Эти слова произвели благоприятное впечатление в пользу обвиняемого.

— Итак, я требую, чтобы разбирательство состоялось как можно скорее, и предоставлю Палате все необходимые сведения.

— Какой день вы назначаете? — спросил председатель.

— Я в вашем распоряжении хоть сегодня, — ответил граф.

Председатель позвонил в колокольчик.

— Угодно ли Палате, чтобы разбирательство состоялось сегодня?

— Да, — гласил единодушный ответ.

Была избрана комиссия из двенадцати членов для рассмотрения доказательств, представленных Морсером. Расследование должно было начаться в восемь часов вечера в зале заседаний комиссии, а в случае необходимости отсрочки его надлежало возобновлять каждый вечер в тот же час. Морсер попросил разрешения удалиться; ему предстояло собрать документы, которые он давно готовил на случай этой бури, предвиденной его проницательностью.

Бошан пересказал молодому человеку все события, только что нами изложенные; но в его рассказе, в отличие от нашего, было всё преимущество живого воодушевления перед холодной мертвенностью написанного.

Альбер слушал, дрожа то от надежды, то от гнева, то снова от стыда, ибо из доверчивости Бошана он понял, что отец его виновен, и спрашивал себя, как же, будучи виновным, может тот доказать свою невиновность. Бошан колебался, продолжать ли рассказ.

— Что же дальше? — спросил Альбер.

— Дальше? Друг мой, вы возлагаете на меня тягостную обязанность. Неужели вы хотите знать всё?

— Всё до конца; и лучше из ваших уст, чем из чьих-либо иных.

— Тогда соберите всё своё мужество, ибо никогда ещё оно не было вам так необходимо.

Альбер провёл рукою по лбу, словно испытывая свои силы, — так человек, готовясь защищать свою жизнь, пробует щит и сгибает клинок. Он счёл себя достаточно сильным, ибо принял лихорадку за твёрдость.

— Продолжайте, — сказал он.

— Наступил вечер; весь Париж был в ожидании. Многие говорили, что вашему отцу довольно лишь показаться, чтобы обвинение против него рассыпалось; многие другие уверяли, что он не явится вовсе; иные утверждали, что видели, как он выехал в Брюссель; а некоторые ходили в полицейскую управу справиться, не выправил ли он себе паспорт. Я употребил всё своё влияние на одного из членов комиссии, молодого пэра, моего знакомого, чтобы получить доступ на одну из галерей. Он заехал за мной в семь часов и, прежде чем кто-либо явился, попросил одного из привратников усадить меня в ложу. Меня заслонила колонна, и я мог наблюдать всю ту страшную сцену, что должна была вот-вот разыграться. К восьми часам все были на местах, и господин де Морсер вошёл с последним ударом. Он держал в руке какие-то бумаги; лицо его было спокойно, поступь тверда, и одет он был с большой тщательностью в свой военный мундир, застёгнутый до самого подбородка. Появление его произвело хорошее впечатление. Комиссия состояла из либералов, и некоторые из них подошли пожать ему руку.

Сердце Альбера разрывалось при этих подробностях, но к его скорби примешивалась благодарность: он охотно обнял бы тех, кто выказал его отцу это уважение в минуту, когда честь его подвергалась столь яростному нападению.

— В эту минуту один из привратников принёс председателю письмо. «Вы можете говорить, господин де Морсер», — сказал председатель, вскрывая письмо; и граф начал свою защиту, уверяю вас, Альбер, самым красноречивым и искусным образом. Он предъявил документы, доказывающие, что янинский визирь до последней минуты удостаивал его полного доверия, поскольку поручил ему переговоры о жизни и смерти с императором. Он показал перстень, знак власти, которым Али-паша обычно скреплял свои письма и который вручил ему, дабы тот по возвращении в любой час дня и ночи мог получить доступ к нему, даже в гарем. К несчастью, переговоры не удались, и когда он вернулся защищать своего благодетеля, тот был уже мёртв. «Но, — сказал граф, — так велико было доверие Али-паши, что на смертном одре он поручил моему попечению любимую жену свою и её дочь».

Альбер вздрогнул при этих словах; ему припомнилась история Гайде, и он вспомнил всё, что она рассказывала об этом поручении и о перстне, и о том, как её продали и обратили в рабство.

— И какое действие произвела эта речь? — тревожно спросил Альбер.

— Признаюсь, она тронула меня, да и всю комиссию тоже, — сказал Бошан.

— Между тем председатель небрежно распечатал принесённое ему письмо; но первые же строки привлекли его внимание; он перечитывал их снова и снова и, устремив взгляд на господина де Морсера, произнёс: «Граф, вы сказали, что янинский визирь вверил вашему попечению свою жену и дочь?» — «Да, сударь, — ответил Морсер, — но и в этом, как и во всём прочем, меня преследовал злой рок. По возвращении моём Василики и дочь её Гайде исчезли». — «Вы их знали?» — «Близость моя с пашой и его безграничное доверие открыли мне доступ к ним, и я видел их более двадцати раз».

«Известно ли вам, что с ними сталось?» — «Да, сударь; я слышал, что они пали жертвой своего горя, а быть может, и своей нищеты. Я не был богат; жизнь моя была в постоянной опасности; к великому моему сожалению, я не мог разыскивать их». Председатель едва заметно нахмурился. «Господа, — сказал он, — вы выслушали защиту графа де Морсера. Можете ли вы, сударь, представить свидетелей истинности того, что вы утверждали?» — «Увы, нет, сударь, — ответил граф, — все, кто окружал визиря или знал меня при его дворе, либо умерли, либо разбрелись, не знаю куда. Полагаю, что я один из всех моих соотечественников пережил эту ужасную войну. У меня есть лишь письма Али-Тебелина, которые я представил вам; есть перстень, знак его благоволения, — вот он; и есть, наконец, самое убедительное доказательство, какое я могу предложить после безымянного нападения, — а именно отсутствие какого бы то ни было свидетеля против моей правдивости и чистоты моей воинской жизни».

— Ропот одобрения пробежал по собранию; и в эту минуту, Альбер, если бы ничего более не случилось, дело вашего отца было бы выиграно. Оставалось лишь поставить его на голосование, когда председатель заговорил снова: «Господа, и вы, сударь, — вы, полагаю, не будете в обиде, если выслушаете человека, называющего себя весьма важным свидетелем и только что явившегося сюда. Он, без сомнения, пришёл доказать полную невиновность нашего сотоварища. Вот письмо, которое я сейчас получил на этот счёт; прочесть ли его или оставить без внимания? И оставим ли мы без внимания это происшествие?» Господин де Морсер побледнел и стиснул в руках бумаги, которые держал. Комиссия решила выслушать письмо; граф сидел задумчивый и молчаливый. Председатель прочёл:

«Господин председатель, я могу сообщить комиссии, расследующей поведение генерал-лейтенанта графа де Морсера в Эпире и Македонии, важные подробности».

— Председатель умолк, и граф побледнел. Председатель обвёл взглядом собравшихся. «Читайте дальше», — раздалось со всех сторон. И председатель продолжал:

«Я находился на месте гибели Али-паши. Я присутствовал при его последних минутах. Мне известно, что сталось с Василики и Гайде. Я в распоряжении комиссии и даже почитаю за честь быть выслушанным. Я буду в прихожей, когда вам вручат эту записку».

— «А кто же этот свидетель или, вернее, этот враг?» — спросил граф голосом, в котором явственно слышалась перемена. «Мы это узнаем, сударь, — отвечал председатель. — Угодно ли комиссии выслушать этого свидетеля?» — «Да, да», — послышалось со всех сторон. Позвали привратника. «Есть ли кто-нибудь в прихожей?» — спросил председатель.

— «Да, сударь». — «Кто там?» — «Женщина в сопровождении слуги». Все переглянулись. «Введите её», — сказал председатель. Пять минут спустя привратник появился вновь; все взоры устремились на дверь, и я, — сказал Бошан, — разделял общее ожидание и тревогу. Вслед за привратником шла женщина, окутанная широким покрывалом, совершенно её скрывавшим. По её стану и по благоуханиям, её окружавшим, видно было, что она молода и взыскательна в своих вкусах, но и только. Председатель попросил её откинуть покрывало, и тогда все увидели, что она одета в греческий наряд и что она поразительно красива.

— А, — сказал Альбер, — это была она.

— Кто?

— Гайде.

— Кто тебе это сказал?

— Увы, я догадываюсь. Но продолжай, Бошан. Ты видишь, я спокоен и твёрд. И всё же мы, должно быть, приближаемся к развязке.

— Господин де Морсер, — продолжал Бошан, — смотрел на эту женщину с удивлением и ужасом. Её уста готовились произнести приговор, дарующий ему жизнь или смерть. Для комиссии происшествие было столь необыкновенным и любопытным, что забота о спасении графа отошла для них на второй план. Сам председатель поспешил придвинуть кресло молодой женщине, но она отказалась им воспользоваться. Что до графа, то он опустился в своё кресло; было очевидно, что ноги отказываются его держать.

— «Сударыня, — сказал председатель, — вы взялись сообщить комиссии некоторые важные подробности касательно янинского дела и утверждаете, что были очевидицей событий». — «Так и есть, — сказала незнакомка тоном сладостной печали и тем звучным голосом, что свойствен уроженцам Востока.

— «Но позвольте заметить, что вы, должно быть, были тогда очень юны». — «Мне было четыре года; но так как эти события глубоко меня касались, ни малейшая подробность не изгладилась из моей памяти». — «Каким же образом эти события могли вас касаться? И кто вы такая, что они произвели на вас столь глубокое впечатление?» — «От них зависела жизнь моего отца, — отвечала она. — Я Гайде, дочь Али-Тебелина, паши Янинского, и Василики, его возлюбленной супруги».

— Румянец смешанной гордости и стыдливости, внезапно залившей щёки молодой женщины, блеск её глаз и величайшая важность её сообщения произвели на собрание неизъяснимое впечатление. Что до графа, то он не был бы более сокрушён, если бы к его ногам ударила молния и разверзла перед ним бездонную пропасть.

— «Сударыня, — отвечал председатель, кланяясь с глубоким почтением, — позвольте задать вам один вопрос; он будет последним: можете ли вы доказать подлинность того, что сейчас изложили?»

— «Могу, сударь, — сказала Гайде, доставая из-под покрывала сильно надушенный атласный мешочек, — ибо вот запись о моём рождении, подписанная моим отцом и его главными офицерами, и запись о моём крещении, ибо отец согласился, чтобы я была воспитана в вере моей матери, — сия последняя запись скреплена печатью великого примаса Македонии и Эпира; и наконец (и, быть может, самое важное) — свидетельство о продаже меня и моей матери армянскому купцу Эль-Коббиру французским офицером, который в своей гнусной сделке с Портой выговорил себе как долю добычи жену и дочь своего благодетеля, продав их за сумму в четыреста тысяч франков». Землистая бледность разлилась по щекам графа, и глаза его налились кровью при этих чудовищных обвинениях, которые собрание выслушивало в зловещем молчании.

— Гайде, всё ещё спокойная, но спокойствием более страшным, нежели чей-либо гнев, протянула председателю свидетельство о своей продаже, писанное по-арабски. Полагая, что иные из бумаг могут оказаться на арабском, ромейском или турецком языках, палата держала наготове переводчика. Один из благородных пэров, знакомый с арабским языком, изученным им во время славного египетского похода, следил глазами за тем, как переводчик читал вслух:

— «Я, Эль-Коббир, торговец рабами и поставщик гарема его высочества, свидетельствую, что получил для передачи великому императору от французского вельможи, графа Монте-Кристо, изумруд, оценённый в восемьсот тысяч франков; как выкуп за юную христианскую невольницу одиннадцати лет от роду, по имени Гайде, признанную дочь покойного вельможи Али-Тебелина, паши Янинского, и Василики, его любимицы; каковая была продана мне семь лет тому назад вместе с её матерью, скончавшейся по прибытии в Константинополь, французским полковником на службе визиря Али-Тебелина, по имени Фернан Мондего. Вышеозначенная покупка была совершена по поручению его высочества, чей приказ был у меня, за сумму в четыреста тысяч франков.

— Дано в Константинополе, властью его высочества, в 1247 году Хиджры.

— Подпись: Эль-Коббир.

— Дабы сия запись имела всю подобающую силу, она да будет скреплена императорской печатью, каковую продавец обязан к ней приложить».

— Возле подписи купца и вправду стояла печать великого императора. Ужасающее молчание последовало за чтением этого документа; граф был способен лишь глядеть в упор, и взор его, устремлённый словно бессознательно на Гайде, казался взором огня и крови. «Сударыня, — сказал председатель, — не можем ли мы обратиться к графу Монте-Кристо, который ныне, сколько мне известно, находится в Париже?»

— «Сударь, — отвечала Гайде, — граф Монте-Кристо, мой приёмный отец, вот уже три дня как в Нормандии».

— «Кто же тогда посоветовал вам предпринять этот шаг, за который суд глубоко вам признателен и который вполне естествен, если принять во внимание ваше происхождение и ваши несчастья?» — «Сударь, — отвечала Гайде, — я была побуждена к этому шагу чувством почтения и скорби. Хотя я христианка, — да простит меня Бог, — я всегда стремилась отомстить за моего прославленного отца. С тех пор как я ступила на землю Франции и узнала, что предатель живёт в Париже, я зорко следила. Я живу в уединении в доме моего благородного покровителя, но делаю это по собственной воле. Я люблю уединение и тишину, ибо могу жить с моими мыслями и воспоминаниями о минувших днях. Но граф Монте-Кристо окружает меня всяческой отеческой заботой, и ничто из происходящего в мире мне не чуждо. Я всё узнаю в тиши моих покоев, — так, я вижу все газеты, всякое повременное издание, равно как и всякую новую пьесу; и, следя таким образом за течением чужой жизни, я узнала, что произошло нынче утром в Палате пэров и что должно было произойти нынче вечером; тогда я написала».

— «Стало быть, — заметил председатель, — граф Монте-Кристо ничего не знает о вашем нынешнем поступке?» — «Он о нём вовсе не ведает, и есть у меня одна только боязнь — как бы он не осудил того, что я сделала. Но это славный для меня день, — продолжала девушка, возводя пламенный взор к небу, — день, когда я наконец нахожу случай отомстить за моего отца!»

— За всё это время граф не проронил ни слова. Сотоварищи глядели на него и, без сомнения, жалели его судьбу, погубленную благоуханным дыханием женщины. Его несчастье зловещими чертами запечатлелось на его лице. «Господин де Морсер, — сказал председатель, — признаёте ли вы в этой особе дочь Али-Тебелина, паши Янинского?» — «Нет, — сказал Морсер, пытаясь подняться, — это низкий заговор, состряпанный моими врагами». Гайде, чьи глаза были устремлены на дверь, словно она кого-то ждала, стремительно обернулась и, увидев графа стоящим, вскрикнула: «Ты меня не узнаёшь? — сказала она. — Что ж, к счастью, я тебя узнаю! Ты Фернан Мондего, французский офицер, водивший войска моего благородного отца! Это ты сдал крепость Янину! Это ты, посланный им в Константинополь вести переговоры с императором о жизни или смерти твоего благодетеля, привёз подложный приказ о полном помиловании! Это ты с этим приказом добыл перстень паши, давший тебе власть над Селимом, хранителем огня! Это ты заколол Селима! Это ты продал нас, мою мать и меня, купцу Эль-Коббиру! Убийца, убийца, убийца, у тебя ещё на челе кровь твоего господина! Смотрите, господа, смотрите все!»

— Эти слова были произнесены с таким жаром и такой очевидной правдивостью, что все взоры устремились на чело графа, и он сам провёл по нему рукою, словно ощущал, что кровь Али всё ещё там осталась. «Вы решительно признаёте в господине де Морсере офицера Фернана Мондего?» — «О да! — воскликнула Гайде. — О матушка, это ты сказала: „Ты была свободна, у тебя был любимый отец, тебе суждено было стать чуть ли не царицей. Вглядись хорошенько в этого человека; это он поднял голову твоего отца на острие копья; это он продал нас; это он покинул нас! Вглядись хорошенько в его правую руку, на которой большой шрам; если бы ты забыла его черты, ты узнала бы его по этой руке, в которую одна за другой падали золотые монеты купца Эль-Коббира!“ Я его знаю! Ах, пусть теперь скажет, что не узнаёт меня!» Каждое слово падало кинжалом на Морсера и отнимало у него долю сил; когда она произнесла последнее, он поспешно спрятал изувеченную руку за пазуху и откинулся на своё сиденье, сокрушённый горем и отчаянием. Эта сцена совершенно переменила мнение собрания об обвиняемом графе.

— «Граф де Морсер, — сказал председатель, — не давайте себя сломить; отвечайте. Правосудие суда верховно и беспристрастно, как правосудие Божие; оно не потерпит, чтобы враги попирали вас, не дав вам возможности себя защитить. Угодно ли произвести дальнейшее дознание? Послать ли двух членов палаты в Янину? Говорите!» Морсер не отвечал. Тогда все члены комиссии в ужасе переглянулись. Им был известен решительный и буйный нрав графа; должно быть, поистине ужасен был удар, лишивший его мужества защищаться. Они ожидали, что за его оцепенелым молчанием последует пламенная вспышка. «Итак, — спросил председатель, — каково ваше решение?»

— «Мне нечего ответить», — сказал граф тихим голосом.

— «Сказала ли дочь Али-Тебелина правду? — спросил председатель. — Так, значит, она и есть тот грозный свидетель, чьему обвинению вы не смеете возразить „не виновен“? Так, значит, вы и вправду совершили преступления, в которых вас обвиняют?» Граф обвёл всех взглядом, который мог бы смягчить тигров, но не мог обезоружить его судей. Затем он поднял глаза к потолку, но тотчас отвёл их, словно страшась, что кровля разверзнется и откроет его смятённому взору тот второй суд, что зовётся небом, и того иного судию, что зовётся Богом. Потом порывистым движением он разорвал сюртук, который, казалось, его душил, и вылетел из залы, как безумный; на миг послышались его шаги в коридоре, затем грохот колёс его кареты, стремительно его уносившей. «Господа, — сказал председатель, когда молчание восстановилось, — уличён ли граф де Морсер в вероломстве, измене и поведении, недостойном члена этой палаты?» — «Да», — единогласно отвечали все члены следственной комиссии.

— Гайде оставалась до самого конца заседания. Она выслушала приговор графу, не выдав ни радости, ни жалости; затем, опустив покрывало на лицо, она величественно поклонилась советникам и удалилась той горделивой поступью, какую Вергилий приписывает своим богиням.