Capítulo 87 de 117

Глава 87. Вызов

— И тогда, — продолжал Бошан, — я воспользовался тишиной и темнотой, чтобы уйти незамеченным. Пристав, который меня ввёл, ждал у дверей и провёл меня коридорами к боковому выходу на улицу Вожирар. Я вышел с чувством смешанным — печали и восторга. Прости меня, Альбер: печали ради тебя, а восторга — ради этой благородной девушки, что вершила отцовскую месть. Да, Альбер, откуда бы ни исходил удар — быть может, от врага, но враг этот лишь орудие Провидения.

Альбер уронил голову на руки; потом поднял лицо, красное от стыда и залитое слезами, и, схватив Бошана за руку, проговорил:

— Друг мой, жизнь моя кончена. Я не могу спокойно повторять за тобой: «Провидение нанесло удар», — я должен узнать, кто преследует меня этой ненавистью, и, когда найду его, я убью его или он убьёт меня. Я рассчитываю на твою дружбу, Бошан, если только презрение не изгнало её из твоего сердца.

— Презрение, друг мой? Да разве это несчастье бросает на тебя тень? Нет, к счастью, забыт тот несправедливый предрассудок, по которому сын отвечал за поступки отца. Оглянись на свою жизнь, Альбер; хоть она едва начинается, разве занималась когда-нибудь ясная летняя заря чище, чем занялось начало твоего пути? Нет, Альбер, послушайся меня. Ты молод и богат — уезжай из Парижа; всё быстро забывается в этом огромном Вавилоне волнений и переменчивых вкусов. Через три-четыре года ты вернёшься с русской княжной под руку, и никто больше не вспомнит о вчерашнем, словно всё это случилось шестнадцать лет назад.

— Спасибо, дорогой Бошан, спасибо за это благородное чувство, которое подсказывает тебе такой совет; но так не будет. Я сказал тебе, чего хочу, вернее — что решил. Ты понимаешь, что я, кровно замешанный в этом деле, не могу смотреть на него так же, как ты. То, что тебе кажется исходящим от небесного источника, мне представляется исходящим от источника куда менее чистого. Мне сдаётся, что Провидение тут вовсе ни при чём; и к счастью, ибо вместо незримого, неосязаемого орудия небесных наград и кар я найду орудие осязаемое и зримое, на котором, уверяю тебя, отомщу за всё, что выстрадал за этот последний месяц. Итак, повторяю, Бошан, я хочу вернуться к жизни человеческой, вещественной, и, если ты по-прежнему тот друг, каким называешь себя, помоги мне найти руку, нанёсшую удар.

— Будь по-твоему, — сказал Бошан. — Если тебе нужно, чтобы я спустился на землю, — покоряюсь; и если ты ищешь своего врага, я помогу тебе и берусь его отыскать, ибо моя честь задета почти столь же глубоко, как твоя.

— Так знай же, Бошан, что мы начинаем поиски немедля. Каждая минута промедления для меня вечность. Клеветник ещё не наказан и, быть может, надеется, что и не будет; но, клянусь честью, если он так думает, он ошибается.

— Так вот, послушай, Морсер.

— А, Бошан, я вижу, ты уже что-то знаешь; ты возвращаешь меня к жизни.

— Я не говорю, что в том, что я тебе расскажу, есть хоть доля правды, но это по крайней мере луч света в тёмной ночи; идя за ним, мы, быть может, доберёмся до чего-нибудь более достоверного.

— Говори же, утоли моё нетерпение.

— Так вот, я расскажу тебе то, о чём не хотел упоминать по возвращении из Янины.

— Говори.

— Я, разумеется, отправился к главному банкиру города навести справки. При первом же слове, прежде чем я успел даже назвать имя твоего отца…

— «А, — сказал он, — я догадываюсь, что вас сюда привело».

— «Как? Почему же?»

— «Потому что две недели назад меня расспрашивали о том же».

— «Кто?»

— «Один парижский банкир, мой корреспондент».

— «А зовут его?..»

— «Данглар».

— Он! — вскричал Альбер. — Да, именно он так долго преследовал моего отца завистливой ненавистью. Он, человек, желающий слыть либералом, не может простить графу де Морсеру, что тот стал пэром; и этот брак, расстроенный без всякого объяснения, — да, всё это из одного и того же источника.

— Наведи справки, Альбер, но не гневайся без причины; наведи справки, и, если это правда…

— О да, если это правда, — вскричал юноша, — он заплатит мне за всё, что я выстрадал!

— Берегись, Морсер, он уже старик.

— Я буду щадить его лета, как он щадил честь моей семьи; если мой отец оскорбил его, отчего он не напал на него самого? О нет, он побоялся встретиться с ним лицом к лицу.

— Я не осуждаю тебя, Альбер; я лишь сдерживаю тебя. Действуй осмотрительно.

— О, не бойся; к тому же ты будешь меня сопровождать. Бошан, столь важные дела должны совершаться при свидетеле. Прежде чем закончится этот день, если господин Данглар виновен, он перестанет жить или умру я. Чёрт возьми, Бошан, у меня будут пышные похороны!

— Когда принимают такие решения, Альбер, их следует исполнять без промедления. Ты хочешь ехать к господину Данглару? Едем сейчас же.

Они послали за кабриолетом. Подъехав к особняку банкира, они заметили фаэтон и слугу господина Андреа Кавальканти.

— А! Чёрт возьми! Вот и хорошо, — сказал Альбер мрачным голосом. — Если господин Данглар не пожелает драться со мной, я убью его зятя; уж Кавальканти-то драться станет.

Слуга доложил о молодом человеке; но банкир, помня о том, что произошло накануне, не хотел его принимать. Однако было уже поздно; Альбер шёл следом за лакеем и, услышав отданное приказание, толкнул дверь и, сопровождаемый Бошаном, очутился в кабинете банкира.

— Милостивый государь, — вскричал тот, — разве я уже не волен принимать у себя дома кого хочу? Вы, кажется, забываетесь.

— Нет, сударь, — холодно ответил Альбер, — бывают обстоятельства, при которых нельзя, разве что из трусости, — я предлагаю вам это прибежище, — отказать в приёме по крайней мере некоторым лицам.

— Что же вам от меня угодно, сударь?

— Мне угодно, — сказал Альбер, приближаясь и словно не замечая Кавальканти, стоявшего спиной к камину, — мне угодно предложить вам встречу в каком-нибудь уединённом уголке, где нас никто не потревожит минут десять; этого будет довольно; там, где встретятся двое, один из них останется лежать на месте.

Данглар побледнел; Кавальканти сделал шаг вперёд, и Альбер обернулся к нему.

— И вы тоже, — сказал он, — прошу, если угодно, сударь; вы имеете на то право, будучи почти членом семьи, и я назначу столько подобных свиданий, сколько найдётся охотников их принять.

Кавальканти ошеломлённо взглянул на Данглара, и тот, сделав усилие, поднялся и стал между двумя молодыми людьми. Выпад Альбера против Андреа поставил его в иное положение, и он надеялся, что этот визит имеет иную причину, нежели он поначалу предположил.

— Право же, сударь, — сказал он Альберу, — если вы явились затеять ссору с этим господином потому, что я предпочёл его вам, я передам дело королевскому прокурору.

— Вы ошибаетесь, сударь, — с мрачной усмешкой сказал Морсер. — Я ни в малейшей степени не имею в виду женитьбу и обратился к господину Кавальканти лишь потому, что он, казалось, вознамерился вмешаться в наш разговор. В одном вы правы: я сегодня готов ссориться со всяким; но за вами первенство, господин Данглар.

— Сударь, — отвечал Данглар, бледный от гнева и страха, — предупреждаю вас: когда мне на беду встречается бешеная собака, я убиваю её и, отнюдь не считая себя виновным в преступлении, полагаю, что оказываю обществу услугу. Так вот, если вы взбесились и вздумаете меня укусить, я убью вас без жалости. Разве моя вина, что ваш отец обесчестил себя?

— Да, презренный негодяй! — вскричал Морсер. — Это твоя вина!

Данглар отступил на несколько шагов.

— Моя вина? — сказал он. — Вы, должно быть, сошли с ума! Что я знаю о греческом деле? Разве я странствовал по той стране? Разве я советовал вашему отцу продать крепость Янину — предать?..

— Молчите! — громовым голосом сказал Альбер. — Нет, не вы напрямую совершили это разоблачение и навлекли на нас это горе, но вы лицемерно его подстроили.

— Я?

— Да, вы! Как об этом стало известно?

— Полагаю, вы прочли это в газете, в сообщении из Янины?

— Кто писал в Янину?

— В Янину?

— Да. Кто писал, требуя подробностей о моём отце?

— Думаю, писать в Янину может всякий.

— Но написал только один человек!

— Только один?

— Да; и это были вы!

— Я, разумеется, писал. Мне кажется, что, собираясь выдать дочь за молодого человека, вполне уместно навести кое-какие справки о его семье; это не только право, но и долг.

— Вы писали, сударь, зная, какой ответ получите.

— Я? В самом деле? Уверяю вас, — вскричал Данглар с уверенностью и спокойствием, проистекавшими не столько из страха, сколько из искреннего участия, которое он питал к молодому человеку, — я торжественно заявляю вам, что мне и в голову не пришло бы писать в Янину, знай я хоть что-нибудь о несчастьях Али-паши.

— Кто же тогда побудил вас написать? Говорите.

— Чёрт возьми! Всё было проще простого. Я говорил о прошлом вашего отца. Я сказал, что происхождение его состояния остаётся тёмным. Тот, кому я поведал свои сомнения, спросил меня, где ваш отец нажил своё имущество. Я ответил: «В Греции». — «В таком случае, — сказал он, — напишите в Янину».

— И кто же дал вам этот совет?

— Не кто иной, как ваш друг, Монте Кристо.

— Граф Монте Кристо велел вам написать в Янину?

— Да; и я написал, и покажу вам мою переписку, если угодно.

Альбер и Бошан переглянулись.

— Сударь, — сказал Бошан, до сих пор молчавший, — вы, кажется, обвиняете графа, который сейчас в отъезде из Парижа и не может оправдаться.

— Я никого не обвиняю, сударь, — сказал Данглар. — Я рассказываю и повторю в присутствии графа всё, что сказал вам.

— Граф знает, какой ответ вы получили?

— Да; я показал ему.

— Знал ли он, что моего отца звали Фернан, а фамилия его была Мондего?

— Да, я давно ему это сказал, и я поступил лишь так, как поступил бы на моём месте всякий другой, а может, и меньше того. Когда на другой день после получения этого ответа ваш отец, по совету Монте Кристо, явился просить руки моей дочери для вас, я решительно отказал ему, но без всяких объяснений и разоблачений. Да и с какой стати мне было впутываться в это дело больше? Какое мне дело до чести или бесчестья господина де Морсера? Ни того, ни другого моего дохода это не увеличивало и не убавляло.

Альбер почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо; сомнений больше не было. Данглар защищался с низостью, но в то же время с уверенностью человека, говорящего правду, хотя бы отчасти, если не целиком, — не ради совести, а из страха. К тому же чего добивался Морсер? Не того, кто более виновен — Данглар или Монте Кристо; ему нужен был человек, который ответит за оскорбление, будь оно ничтожным или тяжким; ему нужен был человек, который станет драться, а было очевидно, что Данглар драться не станет.

Вдобавок теперь всё, что прежде было забыто или ускользнуло от его внимания, разом всплыло в его памяти. Монте Кристо знал всё, ибо он купил дочь Али-паши; и, зная всё, он посоветовал Данглару написать в Янину. Узнав ответ, он уступил желанию Альбера быть представленным Гайде, дал разговору свернуть на смерть Али и не воспротивился рассказу Гайде (но, без сомнения, предупредил девушку теми немногими греческими словами, которыми обменялся с ней, чтобы она не назвала отца Морсера). К тому же разве он не просил Морсера не упоминать имени его отца при Гайде? Наконец, он увёз Альбера в Нормандию, когда знал, что решительный удар близок. Не могло быть сомнений, что всё было рассчитано и заранее подстроено; стало быть, Монте Кристо был в сговоре с врагами его отца. Альбер отвёл Бошана в сторону и поделился с ним этими соображениями.

— Ты прав, — сказал тот. — Господин Данглар был лишь второстепенным орудием в этом печальном деле, и объяснения ты должен требовать у господина де Монте Кристо.

Альбер обернулся.

— Сударь, — сказал он Данглару, — знайте, что я не прощаюсь с вами навсегда; я должен убедиться, справедливы ли ваши намёки, и сейчас же отправляюсь узнать это у графа Монте Кристо.

Он поклонился банкиру и вышел с Бошаном, словно не замечая Кавальканти. Данглар проводил его до дверей, где вновь заверил Альбера, что никакая личная ненависть не побуждала его действовать против графа де Морсера.