Capítulo 85 de 117

Глава 85. Путешествие

Увидев молодых людей вместе, Монте Кристо радостно воскликнул:

— Ага! — сказал он. — Надеюсь, всё улажено, объяснено и покончено.

— Да, — ответил Бошан, — нелепые слухи заглохли, а если они возобновятся, я первый выступлю против них; так что не будем больше об этом говорить.

— Альбер подтвердит вам, — заметил граф, — что я дал ему тот же совет. Взгляните, — прибавил он, — я заканчиваю самую отвратительную утреннюю работу.

— Что же это? — спросил Альбер. — Приводите в порядок свои бумаги, судя по всему?

— Мои бумаги, слава Богу, нет — мои бумаги в отменном порядке, ибо у меня их нет вовсе; это бумаги господина Кавальканти.

— Господина Кавальканти? — спросил Бошан.

— Да; разве вы не знаете, что это молодой человек, которого представляет граф? — сказал Морсер.

— Не будем понимать друг друга превратно, — возразил Монте Кристо. — Я никого не представляю, и уж во всяком случае не господина Кавальканти.

— И который, — сказал Альбер с натянутой улыбкой, — женится на мадемуазель Данглар вместо меня, что причиняет мне жестокую скорбь.

— Как? Кавальканти собирается жениться на мадемуазель Данглар? — спросил Бошан.

— Разумеется! Или вы явились с края света? — сказал Монте Кристо. — Вы, журналист, супруг молвы? Об этом говорит весь Париж.

— И это вы, граф, устроили этот брак? — спросил Бошан.

— Я? Молчите, разносчик сплетен, не распускайте подобных слухов. Чтобы я устраивал браки? Нет, вы меня не знаете; я сделал всё, что было в моих силах, дабы воспрепятствовать этому.

— А, понимаю, — сказал Бошан, — ради нашего друга Альбера.

— Ради меня? — сказал молодой человек. — О нет, право; граф отдаст мне справедливость и подтвердит, что я, напротив, всегда умолял его расстроить мою помолвку, и, к счастью, с нею покончено. Граф уверяет, будто я обязан этим не ему; что ж, пусть будет так — я воздвигну алтарь Deo ignoto.

— Послушайте, — сказал Монте Кристо, — я почти не причастен к этому, ибо я в разладе и с будущим тестем, и с молодым человеком; одна только мадемуазель Эжени, которую, по-видимому, мало прельщают мысли о замужестве и которая, видя, сколь мало я склонен уговаривать её отказаться от дорогой ей свободы, сохранила ко мне некоторую приязнь.

— И вы говорите, что эта свадьба близка?

— О да, наперекор всему, что я мог сказать. Я не знаю этого молодого человека; говорят, он из хорошей семьи и богат, но я никогда не доверяю смутным уверениям. Я предостерегал господина Данглара до изнеможения, но он очарован своим луккезцем. Я даже сообщил ему об одном обстоятельстве, которое считаю весьма серьёзным: молодой человек был не то околдован кормилицей, не то похищен цыганами, не то потерян воспитателем, я уж и сам не знаю. Но я знаю доподлинно, что отец его потерял из виду более чем на десять лет; что он делал в эти десять лет, ведает один Бог. Что ж, всё оказалось тщетным. Мне поручили написать майору и потребовать бумаги, и вот они. Я отсылаю их, но, подобно Пилату, умываю руки.

— А что говорит вам мадемуазель д'Армильи за то, что вы отнимаете у неё ученицу?

— О, право, не знаю; но, как я понимаю, она отправляется в Италию. Госпожа Данглар просила у меня рекомендательных писем к импресарио; я написал несколько строк директору театра «Валле», который мне кое-чем обязан. Но что с вами, Альбер? Вы кажетесь угрюмым; уж не влюблены ли вы, сами того не подозревая, в мадемуазель Эжени?

— Мне об этом ничего не известно, — сказал Альбер, печально улыбаясь. Бошан отвернулся и принялся разглядывать картины.

— Однако, — продолжал Монте Кристо, — вы не в обычном своём расположении духа?

— У меня ужасно болит голова, — сказал Альбер.

— Что ж, дорогой виконт, — сказал Монте Кристо, — я предложу вам безотказное средство.

— Какое же? — спросил молодой человек.

— Перемену.

— В самом деле? — сказал Альбер.

— Да; и так как я как раз теперь чрезвычайно раздосадован, я уезжаю из дому. Поедемте вместе?

— Вы раздосадованы, граф? — сказал Бошан. — И чем же?

— Ах, вы судите об этом слишком легко; хотел бы я видеть вас, когда против вас готовят обвинение у вас же в доме.

— Какое обвинение?

— То, что господин де Вильфор готовит против моего любезного убийцы — какого-то разбойника, по-видимому, ускользнувшего от виселицы.

— Верно, — сказал Бошан, — я читал об этом в газете. Кто такой этот Кадрусс?

— Какой-то провансалец, судя по всему. Господин де Вильфор слышал о нём в Марселе, а господин Данглар припоминает, что видел его. Вследствие этого прокурор весьма деятелен в этом деле, а префект полиции чрезвычайно им заинтересован; и, благодаря этому интересу, за который я весьма признателен, ко мне присылают всех воров Парижа и его окрестностей под предлогом того, что они — убийцы Кадрусса, так что через три месяца, если так пойдёт и дальше, каждый вор и убийца во Франции будет знать план моего дома как свои пять пальцев. Я решился покинуть их и удалиться в какой-нибудь глухой уголок земли и был бы счастлив, если бы вы согласились сопровождать меня, виконт.

— Охотно.

— Стало быть, решено?

— Да, но куда?

— Я вам сказал — туда, где воздух чист, где всякий звук умиротворяет, где всякий поневоле смиряется, сколь бы горд ни был от природы. Я люблю это смирение, я, кто повелевает вселенной, как некогда Август.

— Но куда же вы едете на самом деле?

— К морю, виконт; вы знаете, что я моряк. Ещё младенцем меня укачивали на руках старого Океана и на груди прекрасной Амфитриты; я играл зелёной мантией одного и лазурной ризой другой; я люблю море, как возлюбленную, и томлюсь, если долго не вижу его.

— Едем, граф.

— К морю?

— Да.

— Вы принимаете моё предложение?

— Принимаю.

— Что ж, виконт, сегодня вечером у меня во дворе будет добрая дорожная бричка о четырёх почтовых лошадях, в которой можно отдыхать, как в постели. Господин Бошан, в ней прекрасно поместятся четверо, не составите ли вы нам компанию?

— Благодарю вас, я только что вернулся с моря.

— Как? Вы были на море?

— Да; я совершил небольшую поездку на острова Борромео.

— Ну и что с того? Поедемте с нами, — сказал Альбер.

— Нет, дорогой Морсер; вы знаете, что я отказываюсь лишь тогда, когда дело невозможно. К тому же важно, — прибавил он вполголоса, — чтобы я именно теперь оставался в Париже и следил за газетой.

— Ах, вы добрый и превосходный друг, — сказал Альбер. — Да, вы правы; следите, следите, Бошан, и постарайтесь обнаружить недруга, который сделал это разоблачение.

Альбер и Бошан расстались, и последнее пожатие их рук выразило то, чего не могли высказать их языки при постороннем.

— Бошан — достойный малый, — сказал Монте Кристо, когда журналист ушёл. — Не правда ли, Альбер?

— Да, и искренний друг; я люблю его беззаветно. Но теперь мы одни — хотя мне это безразлично, — куда же мы едем?

— В Нормандию, если угодно.

— Восхитительно; будем ли мы в полном уединении? Ни общества, ни соседей?

— Нашими товарищами будут верховые лошади, охотничьи собаки да рыбачья лодка.

— Именно то, чего я желаю; я извещу матушку о своём намерении и вернусь к вам.

— Но позволят ли вам ехать в Нормандию?

— Я могу ехать, куда мне вздумается.

— Да, я знаю, что вы можете ехать один, ведь однажды я встретил вас в Италии, — но чтобы сопровождать таинственного Монте Кристо?

— Вы забываете, граф, что я не раз говорил вам о глубоком участии, которое питает к вам моя матушка.

— «Женщина непостоянна», — сказал Франциск Первый; «женщина подобна волне морской», — сказал Шекспир; и великий король, и великий поэт должны были хорошо знать женскую природу.

— Женскую — да; но моя мать не женщина вообще, а одна женщина.

— Так как я всего лишь скромный чужеземец, вы должны простить меня, если я не постигаю всех тонких оттенков вашего языка.

— Я хочу сказать, что моя мать не скора на доверие, но, раз оказав его, она уже не меняется.

— Ах, вот как, — сказал Монте Кристо со вздохом. — И вы полагаете, что она хоть немного мною интересуется?

— Повторяю вам, вы, должно быть, поистине человек весьма странный и незаурядный, ибо моя мать так поглощена участием, которое вы в ней пробудили, что, когда я подле неё, она не говорит ни о ком другом.

— И она не пытается внушить вам неприязнь ко мне?

— Напротив, она часто говорит: «Морсер, я думаю, что граф — человек благородной души; постарайся снискать его уважение».

— В самом деле? — сказал Монте Кристо со вздохом.

— Итак, вы видите, — сказал Альбер, — что вместо того чтобы препятствовать, она сама будет меня поощрять.

— Что ж, до свидания, до пяти часов; будьте точны, и мы прибудем к двенадцати или к часу.

— В Трепор?

— Да; или в окрестности.

— Но можем ли мы проехать сорок восемь лье за восемь часов?

— С лёгкостью, — сказал Монте Кристо.

— Вы поистине чудо; вы скоро превзойдёте не только железную дорогу, что во Франции было бы не столь уж трудно, но даже и телеграф.

— Однако, виконт, поскольку мы не можем совершить это путешествие менее чем за семь-восемь часов, не заставляйте меня ждать.

— Не бойтесь, мне почти нечего готовить.

Монте Кристо, кивнув Альберу, улыбнулся, а затем на мгновение погрузился в глубокое раздумье. Но, проведя рукой по лбу, словно желая рассеять свою задумчивость, он дважды позвонил в колокольчик, и вошёл Бертуччо.

— Бертуччо, — сказал он, — сегодня вечером я намерен отправиться в Нормандию, а не завтра и не послезавтра. У вас довольно времени до пяти часов; пошлите гонца предупредить конюхов на первой станции. Господин де Морсер будет сопровождать меня.

Бертуччо повиновался и отправил курьера в Понтуаз с извещением, что дорожная карета прибудет к шести часам. Из Понтуаза послали другого нарочного к следующей станции, и через шесть часов все лошади, расставленные вдоль дороги, были готовы.

Перед отъездом граф зашёл в покои Гайде, сообщил ей о своём намерении и всё поручил её заботам.

Альбер был точен. Путешествие вскоре стало занимательным своей стремительностью, о которой Морсер прежде и понятия не имел.

— Право, — сказал Монте Кристо, — при ваших почтовых лошадях, делающих два лье в час, и при этом нелепом законе, по которому один путник не смеет обогнать другого без дозволения, так что какой-нибудь немощный или сварливый ездок может задерживать здоровых и деятельных, двигаться попросту невозможно; я избавляюсь от этой докуки, путешествуя со своим собственным форейтором и лошадьми; не так ли, Али?

Граф высунул голову в окно и свистнул, и лошади словно понеслись по воздуху. Карета катилась с громоподобным грохотом по мостовой, и все оборачивались, провожая взглядом ослепительный метеор. Али, улыбаясь, повторил свист, крепко перехватил вожжи и пришпорил коней, чьи прекрасные гривы развевались на ветру. Это дитя пустыни было в своей стихии, и с чёрным лицом и сверкающими глазами, в облаке поднятой им пыли, он казался гением самума и богом урагана.

— До сих пор я не знал упоения быстротой, — сказал Морсер, и последняя тень сошла с его чела. — Но где, чёрт возьми, вы достаёте таких лошадей? Их что, делают на заказ?

— Именно так, — сказал граф. — Шесть лет назад я купил в Венгрии коня, замечательного своей резвостью. Тридцать две лошади, которых мы используем сегодня ночью, — его потомство; все они совершенно вороные, за исключением звёздочки на лбу.

— Это поистине превосходно; но что же вы делаете, граф, со всеми этими лошадьми?

— Как видите, я на них путешествую.

— Но не всегда же вы в разъездах.

— Когда они мне больше не понадобятся, Бертуччо их продаст, и он рассчитывает выручить за них тридцать или сорок тысяч франков.

— Но ни один монарх в Европе не будет достаточно богат, чтобы купить их.

— Тогда он продаст их какому-нибудь восточному визирю, который опустошит свою казну, чтобы приобрести их, и снова наполнит её, приложив палки к пяткам своих подданных.

— Граф, позвольте мне высказать вам одну мысль?

— Извольте.

— Она состоит в том, что после вас Бертуччо, должно быть, самый богатый человек в Европе.

— Вы ошибаетесь, виконт; я полагаю, что у него нет ни франка за душой.

— Тогда он воистину чудо. Дорогой граф, если вы расскажете мне ещё много подобных диковин, предупреждаю, что я перестану им верить.

— Я не одобряю ничего чудесного, господин Альбер. Скажите мне, отчего управитель обкрадывает своего господина?

— Оттого, полагаю, что такова его природа, из любви к воровству.

— Вы ошибаетесь; оттого, что у него жена и дети и честолюбивые желания для себя и для них. А также оттого, что он не уверен, что всегда сохранит своё место, и хочет обеспечить будущее. Между тем господин Бертуччо один на свете; он распоряжается моим имуществом, не отдавая отчёта в том, как им пользуется; он уверен, что никогда не покинет моей службы.

— Отчего же?

— Оттого, что я никогда не найду лучшего.

— Вероятности обманчивы.

— Но я имею дело с достоверностями; он — лучший из слуг, над которым властен закон жизни и смерти.

— И вы обладаете этим правом над Бертуччо?

— Да.

Есть слова, которые захлопывают беседу, точно железная дверь; таким было «да» графа.

Всё путешествие совершилось с той же стремительностью; тридцать две лошади, распределённые по семи станциям, доставили их к месту назначения за восемь часов. В полночь они прибыли к воротам прекрасного парка. Привратник был наготове; конюх последней станции известил его о приближении графа. В половине третьего утра Морсера проводили в его покои, где были приготовлены ванна и ужин. Слуга, ехавший на запятках кареты, прислуживал ему; Батистен, сидевший на передке, прислуживал графу.

Альбер выкупался, поужинал и лёг спать. Всю ночь его убаюкивал печальный шум прибоя. Поднявшись, он подошёл к окну, выходившему на террасу, перед которой расстилалось море, а позади — прелестный парк, окаймлённый небольшим лесом.

В маленькой бухте стоял небольшой шлюп с узким килем и высокими мачтами, несущий на своём флаге герб Монте Кристо — золотую гору на лазурном море, с червлёным крестом в главе щита, что могло быть намёком на его имя, напоминавшее Голгофу, ту гору, которую страсти Господни сделали драгоценнее золота, и на позорный крест, освящённый Его кровью; или же это могло быть неким личным напоминанием о страдании и возрождении, погребённым во мраке прошлого этой таинственной особы.

Вокруг шхуны покачивалось множество рыбачьих лодчонок, принадлежавших рыбакам из соседней деревни, — словно смиренные подданные, ожидающие повелений своей королевы. Здесь, как и повсюду, где Монте Кристо останавливался хотя бы на два дня, царила роскошь и жизнь текла с величайшей непринуждённостью.

В своей прихожей Альбер нашёл два ружья со всеми принадлежностями для охоты; в просторной комнате нижнего этажа хранились все хитроумные снасти, какие изобрели для рыбной ловли англичане — непревзойдённые в этом искусстве, ибо терпеливы и медлительны. День прошёл в тех забавах, в которых Монте Кристо не знал себе равных. Они подстрелили в парке дюжину фазанов, наловили в ручье столько же форелей, отобедали в беседке с видом на океан и пили чай в библиотеке.

К вечеру третьего дня Альбер, совершенно измученный упражнениями, которые лишь бодрили Монте Кристо, спал в кресле у окна, а граф с архитектором чертил план оранжереи для своего дома, когда топот коня, мчавшегося во весь опор по большой дороге, заставил Альбера поднять голову. Он с неприятным удивлением узнал собственного камердинера, которого не взял с собой, чтобы не стеснять Монте Кристо.

— Флорантен здесь! — воскликнул он, вскакивая. — Не больна ли моя матушка? — И он поспешил к двери. Монте Кристо видел, как он подошёл к слуге, а тот вынул из кармана небольшой запечатанный свёрток, в котором были газета и письмо.

— От кого это? — торопливо спросил он.

— От господина Бошана, — ответил Флорантен.

— Он тебя прислал?

— Да, сударь; он вызвал меня к себе, дал денег на дорогу, раздобыл коня и взял с меня слово не останавливаться, пока я не доберусь до вас. Я проделал этот путь за пятнадцать часов.

Альбер с трепетом вскрыл письмо, вскрикнул, прочитав первую строку, и схватил газету. В глазах у него потемнело, ноги подкосились, и он упал бы, не поддержи его Флорантен.

— Бедный юноша, — тихо промолвил Монте Кристо, — значит, правда, что грехи отцов падают на детей до третьего и четвёртого колена.

Между тем Альбер опомнился и, продолжая читать, откинул голову назад со словами:

— Флорантен, годится ли твой конь, чтобы тотчас пуститься в обратный путь?

— Это жалкая, хромая почтовая кляча.

— В каком состоянии был дом, когда ты уезжал?

— Всё было тихо, но, вернувшись от господина Бошана, я застал госпожу в слезах; она посылала за мной, чтобы узнать, когда вы возвратитесь. Я передал ей приказание господина Бошана; она было простёрла руки, чтобы меня удержать, но, поразмыслив с минуту, сказала: «Да, поезжай, Флорантен, и пусть он поспешит».

— Да, матушка, — проговорил Альбер, — я возвращусь, и горе гнусному негодяю! Но прежде всего мне надо туда добраться.

Он вернулся в комнату, где оставил Монте Кристо. Пяти минут было довольно, чтобы совершенно преобразить его облик. Голос его стал грубым и хриплым; лицо избороздили морщины; глаза горели под веками с синими жилками, и он шатался, точно пьяный.

— Граф, — сказал он, — благодарю вас за гостеприимство, которым я охотно наслаждался бы ещё дольше; но мне надо вернуться в Париж.

— Что случилось?

— Великое несчастье, для меня дороже самой жизни. Не расспрашивайте меня, умоляю вас, только дайте мне коня.

— Мои конюшни в вашем распоряжении, виконт; но вы загоните себя, если поскачете верхом. Возьмите почтовую карету или экипаж.

— Нет, это меня задержит, а мне нужна та усталость, которой вы меня стращаете; она пойдёт мне на пользу.

Альбер покачнулся, словно сражённый выстрелом, и упал на стул у двери. Монте Кристо не заметил этого второго проявления телесного изнеможения; он стоял у окна и звал:

— Али, коня господину де Морсеру, живо! Он спешит!

Эти слова оживили Альбера; он выбежал из комнаты, а граф последовал за ним.

— Благодарю вас! — крикнул он, вскакивая в седло. — Возвращайся как можно скорее, Флорантен. Нужен ли какой-нибудь пароль, чтобы мне дали свежего коня?

— Только спешьтесь, и вам тотчас оседлают другого.

Альбер помедлил мгновение.

— Мой отъезд может показаться вам странным и безрассудным, — сказал юноша, — вы не знаете, как несколько строк в газете способны довести человека до исступления. Прочтите это, — прибавил он, — когда я уеду, чтобы не быть свидетелем моего гнева.

Пока граф поднимал газету, Альбер вонзил шпоры в коня, и тот, изумлённый столь необычным понуканием, взвился и стрелой умчался прочь. Граф проводил его взглядом, полным сострадания, и, когда всадник совершенно скрылся из виду, прочёл следующее:

«Французский офицер на службе у Али-паши Янинского, о котором три недели тому назад упоминала „Беспристрастная газета“ и который не только сдал крепость Янину, но и продал своего благодетеля туркам, звался тогда, как справедливо указывает наш уважаемый собрат, попросту Фернаном; но с тех пор он присовокупил к своему имени дворянский титул и родовую фамилию. Ныне он именуется графом де Морсером и заседает среди пэров».

Так страшная тайна, которую Бошан столь великодушно уничтожил, вновь возникла подобно вооружённому призраку; и другая газета, почерпнувшая свои сведения из некоего злобного источника, спустя два дня после отъезда Альбера в Нормандию напечатала те несколько строк, что едва не свели с ума несчастного юношу.