Кортасар умер 42 года назад — но его главный роман до сих пор никто не дочитал до конца

12 февраля 1984 года в Париже умер человек, который научил весь мир читать книги задом наперёд. Хулио Кортасар — аргентинец, который писал по-испански, жил по-французски и думал так, что у читателей до сих пор плавятся мозги. Сорок два года без него — а мы всё ещё не можем разобраться, в каком порядке читать «Игру в классики». И знаете что? Именно этого он и хотел.

Кортасар — это тот парень, который пришёл на литературную вечеринку XX века, перевернул стол с закусками и сказал: «А теперь давайте поговорим о настоящем». И все почему-то послушались. Борхес, его старший соотечественник и в каком-то смысле литературный крёстный отец, когда-то опубликовал его первый рассказ «Захваченный дом» в своём журнале. Борхес строил лабиринты из идей. Кортасар пошёл дальше — он построил лабиринт из самого читателя.

Давайте начистоту: «Игра в классики» (Rayuela, 1963) — это не просто роман. Это литературная бомба, которая до сих пор взрывается в головах каждого нового поколения. Кортасар предложил читать книгу в двух порядках — линейно (главы 1–56) или по его схеме, прыгая между главами как по клеткам классиков: 73—1—2—116—3—84 и так далее. По сути, он изобрёл гипертекст за тридцать лет до появления интернета. Когда вы кликаете по ссылкам в Википедии, переходя от статьи о квантовой физике к рецепту борща, — поздравляю, вы играете в классики по Кортасару. Он просто не знал, что это будет называться «серфинг».

Но вот что забавно. Большинство людей, которые хвастаются, что читали «Игру в классики», на самом деле прочитали только первый вариант — 56 глав. Линейно, как нормальные люди. Второй порядок, с прыжками через 155 глав, осилили единицы. И это прекрасная ирония: роман о свободе выбора чаще всего читают самым несвободным способом. Кортасар, наверное, хохотал бы.

А теперь о рассказах — потому что именно здесь Кортасар становится по-настоящему опасным. «Слюни дьявола» (Blow-Up) — рассказ, по которому Антониони снял свой знаменитый фильм в 1966 году. История проста: фотограф делает снимок в парке и, проявляя плёнку, обнаруживает на фото нечто, чего не видел глазами. Звучит как завязка триллера? Кортасар превращает это в философскую головоломку о природе реальности. Что реальнее — то, что мы видим, или то, что фиксирует камера? В эпоху дипфейков и нейросетей, генерирующих фотореалистичные изображения, этот вопрос из 1959 года бьёт с такой силой, что хочется присесть.

Его сборник «Слюни дьявола и другие рассказы» — это учебник по тому, как за двадцать страниц вывернуть человеку мозг наизнанку и аккуратно вставить обратно. Рассказ «Аксолотль» — человек приходит в аквариум, смотрит на аксолотля и постепенно становится им. Не метафорически. Буквально. Вы читаете и в какой-то момент понимаете, что рассказ ведётся уже из-за стекла аквариума. И вам не страшно — вам завораживающе. Кортасар умел делать абсурд таким естественным, что ты принимал его правила ещё до того, как понимал, что играешь.

«62. Модель для сборки» (1968) — роман, который вырос из 62-й главы «Игры в классики». Если «Игра» была экспериментом с порядком чтения, то «Модель для сборки» — эксперимент с самим понятием персонажа. Герои здесь не принадлежат себе, они — фигуры в каком-то надличностном узоре. Люди встречаются, расходятся, любят и теряют друг друга не по собственной воле, а потому что какая-то невидимая геометрия так решила. Жутковато? А теперь откройте любое приложение для знакомств и скажите мне, что алгоритмы не делают с нами ровно то же самое.

Кортасар — один из четырёх столпов латиноамериканского «бума» наряду с Гарсиа Маркесом, Варгасом Льосой и Карлосом Фуэнтесом. Но если Маркес подарил миру магический реализм — бабочки, левитирующие святые, дождь из цветов — то Кортасар работал с другой магией. Его магия — это трещины в обыденности. Тигр в квартире. Другая сторона двери. Шоссе, на котором пробка длится так долго, что люди начинают в ней жить. Его фантастическое не прилетает из космоса — оно уже здесь, за углом, нужно только чуть-чуть сдвинуть взгляд.

И вот что важно понимать про наследие. Кортасар повлиял не только на литературу — он повлиял на то, как мы думаем о нарративе вообще. Нелинейное повествование в кино (Тарантино, Нолан), интерактивная литература, «Чёрное зеркало: Бандерснэтч» с его выбором сюжета, видеоигры с открытым миром — всё это растёт из той же почвы, которую Кортасар вспахал своими классиками. Он не просто писал книги. Он переформатировал представление о том, что книга может с тобой сделать.

Отдельная история — его политическая эволюция. Кортасар начинал как аполитичный эстет, уехавший из Аргентины Перона в Париж. Но Кубинская революция, война во Вьетнаме, диктатуры в Латинской Америке превратили его в убеждённого левого активиста. Он стал членом Трибунала Рассела, расследовавшего преступления латиноамериканских хунт. И при этом — вот что поразительно — его проза никогда не превратилась в агитку. Он умел быть яростно политическим, не теряя художественной честности. В наше время, когда любая политическая позиция автора немедленно превращает его книги в «повестку», это умение кажется почти сверхъестественным.

Кортасар умер от лейкемии в 69 лет. Есть версия, что он заразился через переливание крови — тогда, в начале 80-х, кровь ещё не проверяли на ВИЧ. Если это правда, то даже его смерть несёт в себе горькую иронию: человек, всю жизнь писавший о вторжении странного в обыденное, стал жертвой невидимого вируса, о котором мир ещё толком не знал.

Сорок два года. Знаете, что забавно? Сорок два — это ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого по Дугласу Адамсу. Кортасар оценил бы совпадение. Он всю жизнь искал вопросы, на которые нет ответов, и ответы, к которым нельзя подобрать вопросы. Его книги — это не литература для чтения. Это литература для проживания. Вы не читаете Кортасара — вы в него входите, как в тот парижский пассаж из «Игры в классики», — и выходите с другой стороны немного другим человеком. Или не выходите вовсе. Оба варианта он бы одобрил.