Chapter 97 of 117

Глава 97. Отъезд в Бельгию

Через несколько минут после того, как в гостиных господина Данглара воцарилось смятение, вызванное внезапным появлением отряда солдат и последовавшим за ним разоблачением, особняк опустел с такой быстротой, словно среди гостей вспыхнула чума или холера.

В считанные минуты через все двери, вниз по всем лестницам, всеми выходами каждый спешил удалиться, вернее, бежать; ибо то был случай, когда обычные соболезнования, которые даже лучшие друзья столь охотно спешат принести при великих катастрофах, оказались бы совершенно неуместны. В доме банкира остались лишь Данглар, запершийся у себя в кабинете и дававший показания жандармскому офицеру; госпожа Данглар, перепуганная, в знакомом нам будуаре; и Эжени, которая с надменным видом и презрительной складкой губ удалилась к себе в комнату в сопровождении своей неразлучной подруги, мадемуазель Луизы д'Армильи.

Что до многочисленной прислуги (в тот вечер более многочисленной, чем обыкновенно, ибо ряды её пополнились поварами и лакеями из «Кафе де Пари»), то, вымещая на господах свой гнев за нанесённое, как они выражались, оскорбление, слуги сбивались в кучки в передней, в кухнях и в своих комнатах, весьма мало заботясь о службе, которая таким образом сама собою прервалась. Из всех домочадцев лишь двое заслуживают нашего внимания: мадемуазель Эжени Данглар и мадемуазель Луиза д'Армильи.

Невеста удалилась, как мы уже сказали, с надменным видом, презрительной складкой губ и осанкой оскорблённой королевы, а следом за нею шла её подруга, ещё более бледная и встревоженная, чем она сама. Войдя в свою комнату, Эжени заперла дверь, а Луиза упала на стул.

— Ах, какой ужас! — проговорила юная музыкантша. — Кто бы мог заподозрить? Господин Андреа Кавальканти — убийца, беглый каторжник, преступник!

Насмешливая улыбка тронула губы Эжени.

— Право, мне на роду это написано, — сказала она. — Ускользнула от Морсера лишь затем, чтобы угодить в лапы Кавальканти.

— О, не смешивай их, Эжени.

— Молчи! Все мужчины гнусны, и я счастлива, что теперь могу не просто ненавидеть их — я их презираю.

— Что же нам делать? — спросила Луиза.

— Что нам делать?

— Да.

— Да то же самое, что мы задумали три дня назад, — уехать.

— Как? Хотя ты теперь и не выходишь замуж, ты всё же намерена...

— Послушай, Луиза. Я ненавижу эту светскую жизнь, вечно расписанную, размеренную, разлинованную, точно наши нотные листы. Чего я всегда желала, о чём мечтала, к чему стремилась, — так это жизнь артистки, свободной и независимой, полагающейся лишь на собственные силы и отвечающей лишь перед собою. Остаться здесь? Зачем? Чтобы через месяц снова попытались выдать меня замуж; и за кого? За господина Дебрэ, быть может, как уже однажды предлагали. Нет, Луиза, нет! Сегодняшнее происшествие послужит мне оправданием. Я его не искала, не просила о нём. Сам Бог мне его посылает, и я встречаю его с радостью!

— До чего же ты сильна и мужественна! — сказала белокурая хрупкая девушка своей смуглой подруге.

— Разве ты меня до сих пор не знала? Полно, Луиза, поговорим о наших делах. Дорожная карета...

— К счастью, куплена три дня назад.

— Ты распорядилась доставить её туда, где нам предстоит её взять?

— Да.

— Наш паспорт?

— Вот он.

И Эжени со свойственной ей точностью развернула печатный листок и прочла:

— «Господин Леон д'Армильи, двадцати лет от роду; звание — артист; волосы чёрные, глаза чёрные; путешествует с сестрою».

— Превосходно! Как ты раздобыла этот паспорт?

— Когда я отправилась просить у господина де Монте Кристо рекомендательные письма к директорам театров в Риме и Неаполе, я высказала свои опасения путешествовать в качестве женщины; он прекрасно их понял и вызвался достать мне мужской паспорт, а два дня спустя я получила вот этот, к которому собственной рукой приписала: «путешествует с сестрою».

— Что ж, — весело сказала Эжени, — стало быть, нам осталось лишь уложить чемоданы; мы тронемся в путь в вечер подписания брачного договора, а не в вечер свадьбы — только и всего.

— Но подумай же серьёзно, Эжени!

— О, я с раздумьями покончила! Мне надоело слышать одни лишь биржевые сводки, разговоры о конце месяца, о повышении и понижении испанских фондов, о гаитянских облигациях. А вместо этого, Луиза, — понимаешь? — воздух, свобода, пение птиц, равнины Ломбардии, венецианские каналы, римские дворцы, Неаполитанский залив. Сколько у нас денег, Луиза?

Девушка, к которой был обращён этот вопрос, достала из инкрустированного секретера маленький бумажник с замочком и отсчитала в нём двадцать три банковых билета.

— Двадцать три тысячи франков, — сказала она.

— И столько же по меньшей мере в жемчуге, бриллиантах и драгоценностях, — прибавила Эжени. — Мы богаты. С сорока пятью тысячами франков мы сможем два года жить как принцессы, а в достатке — все четыре; но не пройдёт и полугода — ты со своей музыкой, а я со своим голосом, — как мы удвоим наш капитал. Идём, ты возьмёшь на себя деньги, а я — шкатулку с драгоценностями; так что если одной из нас выпадет несчастье лишиться своего сокровища, у другой всё же останется своё. А теперь — чемодан, поспешим, чемодан!

— Постой! — сказала Луиза, подойдя к двери госпожи Данглар прислушаться.

— Чего ты боишься?

— Что нас обнаружат.

— Дверь заперта.

— Нам могут велеть отпереть.

— Пусть велят, но мы не отопрём.

— Ты настоящая амазонка, Эжени!

И обе девушки принялись сваливать в чемодан всё, что считали нужным взять с собою.

— Ну вот, — сказала Эжени, — пока я переоденусь, ты запри чемодан.

Луиза изо всех сил налегла своими маленькими руками на крышку чемодана.

— Не могу, — сказала она, — сил не хватает; запри его сама.

— Ах, верно, что ты просишь, — рассмеялась Эжени, — я и забыла, что я Геркулес, а ты всего лишь бледная Омфала!

И девушка, встав коленом на крышку, сдвинула обе половины чемодана, а мадемуазель д'Армильи продела дужку замка. Когда с этим было покончено, Эжени отперла ящик, ключ от которого хранила при себе, и достала из него стёганый дорожный плащ из лиловго шёлка.

— Вот, — сказала она, — видишь, я обо всём подумала; в этом плаще тебе не будет холодно.

— А ты?

— О, мне ведь никогда не бывает холодно, ты знаешь! К тому же в этом мужском платье...

— Ты будешь переодеваться здесь?

— Разумеется.

— Успеешь ли ты?

— Не тревожься, маленькая трусиха! Вся наша прислуга занята, обсуждает великое событие. Да и что тут удивительного, если подумать, в какой скорби мне полагается быть, что я заперлась у себя? Скажи-ка!

— Нет, правда, ты меня успокаиваешь.

— Иди помоги мне.

Из того же ящика она достала полный мужской наряд, от сапог до сюртука, и запас белья, где не было ничего лишнего, но было всё необходимое. Затем с проворством, показывавшим, что она не в первый раз забавляется, облачаясь в платье противоположного пола, Эжени натянула сапоги и панталоны, повязала галстук, застегнула жилет до самого горла и надела сюртук, восхитительно облегавший её прекрасную фигуру.

— О, как хорошо, право же, как хорошо! — воскликнула Луиза, глядя на неё с восхищением. — Но эти чудные чёрные волосы, эти великолепные косы, заставлявшие всех дам вздыхать от зависти, — неужели они уместятся под мужскою шляпой, вроде той, что я вижу вон там?

— Сейчас увидишь, — сказала Эжени.

И, ухватив левой рукой густую массу волос, которую едва могли обхватить её длинные пальцы, она взяла в правую руку большие ножницы, и вскоре сталь врезалась в пышную роскошную гриву, которая упала прядью к её ногам, когда она откинулась назад, чтобы волосы не запачкали сюртук. Затем она ухватила волосы надо лбом и тоже срезала их, не выказав ни малейшего сожаления; напротив, глаза её под чёрными как смоль бровями сверкали ярче обыкновенного.

— О, эти дивные волосы! — с сожалением проговорила Луиза.

— Разве я не в сто раз лучше так? — воскликнула Эжени, приглаживая рассыпавшиеся кудри, которые теперь придавали ей совсем мужской вид. — Разве ты не находишь меня красивее?

— О, ты прекрасна — всегда прекрасна! — воскликнула Луиза. — А теперь куда же мы едем?

— В Брюссель, если хочешь; это ближайшая граница. Мы можем проехать через Брюссель, Льеж, Ахен, потом вверх по Рейну до Страсбурга. Пересечём Швейцарию и спустимся в Италию через Сен-Готард. Согласна?

— Да.

— На что ты смотришь?

— Я смотрю на тебя; право, ты очаровательна в этом наряде! Так и кажется, будто ты меня похищаешь.

— И, чёрт возьми, они были бы правы!

— О, кажется, ты выругалась, Эжени.

И обе девушки, которых всякий мог бы счесть погружёнными в скорбь, — одна о собственной участи, другая из сочувствия к подруге, — расхохотались, убирая все видимые следы беспорядка, естественно сопутствовавшего приготовлениям к их побегу. Затем, задув свечи, обе беглянки, зорко вглядываясь и вслушиваясь, вытянув шеи, отворили дверь туалетной комнаты, откуда боковая лестница вела вниз, во двор; Эжени шла впереди, держа одной рукою чемодан, который за противоположную ручку мадемуазель д'Армильи едва приподнимала обеими руками. Двор был пуст; часы били полночь. Привратник ещё не улёгся спать. Эжени тихо приблизилась и увидела, что старик крепко спит в кресле у себя в каморке. Она вернулась к Луизе, подняла чемодан, который на минуту опустила было на землю, и они дошли до подворотни в тени стены.

Эжени спрятала Луизу в углу ворот, так что если бы привратник вдруг проснулся, он увидел бы лишь одного человека. Затем, встав в полный свет фонаря, освещавшего двор, она крикнула:

— Ворота! — своим самым звучным контральто, постучав в окошко.

Привратник поднялся, как и предвидела Эжени, и даже сделал несколько шагов, чтобы разглядеть выходящего, но, увидев молодого человека, нетерпеливо похлопывавшего хлыстом по сапогу, тотчас отпер. Луиза проскользнула в приоткрытые ворота, как змея, и легко метнулась вперёд. Эжени, на вид спокойная, хотя, по всей вероятности, сердце её билось чаще обыкновенного, вышла в свой черёд.

Мимо проходил носильщик, и они отдали ему чемодан; затем обе девушки, велев отнести его в дом номер тридцать шесть по улице Победы, пошли следом за этим человеком, чьё присутствие ободряло Луизу. Что до Эжени, то она была отважна, как Юдифь или Далила. Они добрались до условленного места. Эжени велела носильщику поставить чемодан наземь, дала ему несколько монет и, постучав в ставень, отослала его прочь. Ставень, в который постучала Эжени, принадлежал маленькой прачечной; хозяйку заранее предупредили, и она ещё не легла. Она отворила дверь.

— Мадемуазель, — сказала Эжени, — велите носильщику выкатить дорожную карету из сарая и привести с постоялого двора почтовых лошадей. Вот пять франков ему за труды.

— Право, — сказала Луиза, — я восхищаюсь тобою и, пожалуй, почти готова тебя почитать.

Прачка глядела на всё это в изумлении, но, так как ей были обещаны двадцать луидоров, не проронила ни слова.

Через четверть часа носильщик вернулся с форейтором и лошадьми, которых в минуту запрягли в карету, пока носильщик с помощью верёвки и ремня приторачивал чемодан.

— Вот паспорт, — сказал форейтор, — куда прикажете ехать, молодой господин?

— В Фонтенбло, — ответила Эжени почти мужским голосом.

— Что ты говоришь? — сказала Луиза.

— Я сбиваю их со следа, — сказала Эжени. — Эта женщина, которой мы дали двадцать луидоров, может выдать нас за сорок; мы вскоре переменим направление.

И девушка, едва коснувшись подножки, вскочила в дорожную бричку, превосходно устроенную для того, чтобы спать в дороге.

— Ты всегда права, — сказала учительница музыки, усаживаясь подле подруги.

Четверть часа спустя форейтор, направленный на верную дорогу, с щёлканьем бича проехал в ворота заставы Сен-Мартен.

— Ах, — сказала Луиза, вздохнув свободно, — вот мы и за пределами Парижа.

— Да, дорогая, похищение свершилось, — ответила Эжени.

— Да, и без насилия, — сказала Луиза.

— Я представлю это как смягчающее обстоятельство, — ответила Эжени.

Эти слова потонули в шуме, который производила карета, катясь по мостовой Ла-Виллет. У господина Данглара больше не было дочери.