Chapter 96 of 117

Глава 96. Брачный договор

Через три дня после только что описанной нами сцены, а именно около пяти часов пополудни того дня, на который было назначено подписание брачного договора между мадемуазель Эжени Данглар и Андреа Кавальканти, которого банкир упорно величал князем, свежий ветерок шевелил листву в маленьком садике перед домом графа Монте Кристо, и граф собирался выехать. Пока его лошади нетерпеливо били копытами землю, сдерживаемые кучером, уже четверть часа восседавшим на козлах, знакомый нам изящный фаэтон стремительно обогнул угол въездных ворот и высадил на ступени крыльца господина Андреа Кавальканти, разряженного и весёлого, словно он собирался жениться на принцессе.

Он с обычной своей развязностью осведомился о графе и, легко взбежав по лестнице на второй этаж, встретил его на верхней площадке.

Граф остановился, увидев молодого человека. Что же до Андреа, то он уже разогнался, а когда он однажды разгонялся, ничто не могло его остановить.

— А, доброе утро, дорогой граф, — сказал он.

— А, господин Андреа, — отозвался тот своим полунасмешливым тоном, — как поживаете?

— Превосходно, как видите. Я приехал поговорить с вами о тысяче вещей; но прежде скажите мне, вы выезжали или только что вернулись?

— Я как раз собирался выехать, сударь.

— Тогда, чтобы не задерживать вас, я, если позволите, сяду с вами в вашу карету, а Том поедет следом с моим фаэтоном на прицепе.

— Нет, — сказал граф с едва заметной презрительной улыбкой, ибо ему вовсе не хотелось показываться в обществе молодого человека, — нет; я предпочитаю выслушать вас здесь, дорогой господин Андреа; в комнатах нам будет удобнее беседовать, и никакой кучер не подслушает нашего разговора.

Граф вернулся в маленькую гостиную на втором этаже, сел и, закинув ногу на ногу, знаком предложил молодому человеку тоже занять место. Андреа принял самый весёлый вид.

— Вы знаете, дорогой граф, — сказал он, — церемония состоится нынче вечером. В девять часов у моего тестя будет подписан договор.

— Вот как? — сказал Монте Кристо.

— Как, разве это для вас новость? Разве господин Данглар не известил вас о церемонии?

— О да, — сказал граф, — я вчера получил от него письмо, но, кажется, час там указан не был.

— Возможно, мой тесть положился на то, что это и так всем известно.

— Что ж, — сказал Монте Кристо, — вам повезло, господин Кавальканти; вы заключаете весьма подходящий союз, а мадемуазель Данглар — красивая девушка.

— Да, она и вправду красива, — ответил Кавальканти весьма скромным тоном.

— А главное, она очень богата — по крайней мере, я так полагаю, — сказал Монте Кристо.

— Очень богата, вы думаете? — переспросил молодой человек.

— Несомненно; говорят, что господин Данглар скрывает по меньшей мере половину своего состояния.

— А признаёт он пятнадцать или двадцать миллионов, — сказал Андреа, и глаза его засверкали от радости.

— Не считая того, — прибавил Монте Кристо, — что он вот-вот пустится в некое предприятие, уже вошедшее в моду в Соединённых Штатах и в Англии, но совершенно новое для Франции.

— Да, да, я знаю, о чём вы говорите, — о железной дороге, концессию на которую он получил, не так ли?

— Именно так; принято считать, что он наживёт на этом деле десять миллионов.

— Десять миллионов! Вы так думаете? Это великолепно! — сказал Кавальканти, совершенно ошеломлённый металлическим звоном этих золотых слов.

— Не считая того, — продолжал Монте Кристо, — что всё его состояние достанется вам, и по справедливости, ибо мадемуазель Данглар — единственная дочь. К тому же ваше собственное состояние, как уверял меня ваш отец, почти равно состоянию вашей невесты. Но довольно о денежных делах. Знаете, господин Андреа, я нахожу, что вы устроили это дело довольно ловко.

— Совсем неплохо, — сказал молодой человек, — я рождён для дипломатии.

— Что ж, вам следует стать дипломатом; дипломатия, знаете ли, не из тех вещей, которым можно научиться; она врождённа. Не потеряли ли вы своё сердце?

— Право, боюсь, что потерял, — ответил Андреа тем тоном, каким, как ему доводилось слышать, Дорант или Валер отвечали Альцесту во Французском театре.

— И вам платят взаимностью?

— Полагаю, что да, — сказал Андреа с торжествующей улыбкой, — раз уж меня приняли. Но я не должен забывать одного важного обстоятельства.

— Какого?

— Что мне была оказана немалая помощь.

— Пустяки.

— Нет, право.

— Обстоятельствами?

— Нет; вами.

— Мною? Отнюдь, князь, — сказал Монте Кристо, делая заметное ударение на титуле, — что я для вас сделал? Разве вашего имени, вашего положения в свете и ваших достоинств недостаточно?

— Нет, — сказал Андреа, — нет; напрасно вы это говорите, граф. Я утверждаю, что положение такого человека, как вы, сделало больше, чем моё имя, моё положение в свете и мои достоинства.

— Вы глубоко заблуждаетесь, сударь, — холодно сказал Монте Кристо, разгадавший коварный манёвр молодого человека и понявший, к чему клонятся его слова, — вы удостоились моего покровительства лишь после того, как выяснились влияние и состояние вашего отца; ибо, в конце концов, кто доставил мне, никогда не видавшему ни вас, ни вашего прославленного отца, удовольствие вашего знакомства? Двое моих добрых друзей, лорд Уилмор и аббат Бузони. Что побудило меня — не поручиться за вас, но оказать вам покровительство? Имя вашего отца, столь известное в Италии и столь высоко чтимое. Лично вас я не знаю.

Этот спокойный тон и совершенная непринуждённость дали Андреа почувствовать, что в эту минуту его удерживает рука посильнее его собственной и что вырваться из этой хватки будет непросто.

— Так, значит, у моего отца в самом деле весьма большое состояние, граф?

— По-видимому, так, сударь, — ответил Монте Кристо.

— Не знаете ли вы, прибыло ли уже приданое, которое он мне обещал?

— Меня о том уведомили.

— Но три миллиона?

— Три миллиона, вероятно, уже в пути.

— Так, значит, я их и вправду получу?

— Помилуйте, — сказал граф, — я не думаю, чтобы вы до сих пор знали нужду в деньгах.

Андреа был так удивлён, что на минуту задумался. Затем, стряхнув задумчивость:

— Теперь, сударь, у меня есть к вам одна просьба, которую вы поймёте, даже если она будет вам неприятна.

— Продолжайте, — сказал Монте Кристо.

— Благодаря своей удаче я завёл знакомство со многими видными особами и обзавёлся, по крайней мере на время, целой толпой друзей. Но, женясь, как я собираюсь, на глазах всего Парижа, я должен опираться на славное имя, и, за отсутствием отцовской руки, к алтарю меня должна повести чья-нибудь могущественная рука; так вот, мой отец ведь не приедет в Париж, не правда ли?

— Он стар, покрыт ранами и, по его словам, ужасно страдает в дороге.

— Понимаю; так вот, я приехал просить вас об одолжении.

— Меня?

— Да, вас.

— Позвольте узнать, о каком же?

— Заменить его.

— Ах, дорогой сударь! Как? После всех тех разнообразных отношений, какие я имел счастье поддерживать с вами, возможно ли, что вы так мало меня знаете, чтобы просить о подобном? Попросите у меня взаймы полмиллиона — и хотя такой заём вещь довольно редкая, клянусь честью, вы досадили бы мне меньше! Знайте же — я полагал, что уже говорил вам об этом, — что во всём, что касается мирских дел, а в особенности их нравственной стороны, граф Монте Кристо никогда не переставал хранить сомнения и даже суеверия Востока. Чтобы я, у которого есть сераль в Каире, другой в Смирне и третий в Константинополе, распоряжался на свадьбе? Никогда!

— Так вы мне отказываете?

— Решительно; и будь вы моим сыном или братом, я отказал бы вам точно так же.

— Но что же делать? — спросил разочарованный Андреа.

— Вы только что сказали, что у вас сотня друзей.

— Совершенно верно, но ведь вы представили меня господину Данглару.

— Вовсе нет! Восстановим точную последовательность событий. Вы встретили его на званом обеде у меня в доме, а к нему в дом вошли сами; это совсем другое дело.

— Да, но моей женитьбе вы всё же способствовали.

— Я? Ничуть, прошу вас поверить. Вспомните, что я сказал вам, когда вы попросили меня посвататься за вас. «О, я никогда не устраиваю браков, дорогой князь, это моё непреложное правило». — Андреа закусил губы.

— Но, по крайней мере, вы там будете?

— Будет ли там весь Париж?

— О, разумеется.

— Что ж, как и весь Париж, я тоже там буду, — сказал граф.

— И вы подпишете договор?

— Против этого я не возражаю; мои сомнения так далеко не заходят.

— Что ж, раз большего вы мне не даруете, придётся довольствоваться тем, что вы даёте. Но ещё одно слово, граф.

— Какое?

— Совет.

— Будьте осторожны; совет хуже услуги.

— О, этот вы можете дать мне, ничем себя не связывая.

— Скажите, в чём дело.

— Приданое моей жены — пятьсот тысяч ливров?

— Именно эту сумму назвал сам господин Данглар.

— Должен ли я получить их или оставить в руках нотариуса?

— Вот как обычно устраиваются подобные дела, когда хотят обставить их с шиком: оба ваших поверенных назначают встречу на следующий день или через день после подписания договора; затем они обмениваются двумя частями, за которые каждый выдаёт расписку; а когда брак заключён, они предоставляют всю сумму в ваше распоряжение как главы этого союза.

— Дело в том, — сказал Андреа с некоторым плохо скрытым беспокойством, — что мне послышалось, будто мой тесть говорил, что намерен вложить наше состояние в то знаменитое железнодорожное предприятие, о котором вы только что упоминали.

— Что ж, — ответил Монте Кристо, — это, как все говорят, способ утроить ваше состояние за двенадцать месяцев. Барон Данглар — хороший отец и умеет считать.

— В таком случае, — сказал Андреа, — всё складывается как нельзя лучше, если не считать вашего отказа, который меня весьма огорчает.

— Отнесите его лишь на счёт естественных сомнений при подобных обстоятельствах.

— Что ж, — сказал Андреа, — пусть будет по-вашему. Итак, нынче вечером, в девять часов.

— До тех пор прощайте.

Несмотря на лёгкое сопротивление Монте Кристо, чьи губы побледнели, но который сохранил свою церемонную улыбку, Андреа схватил руку графа, пожал её, вскочил в свой фаэтон и исчез.

Четыре или пять часов, оставшихся до девяти, Андреа употребил на разъезды и визиты, имевшие целью склонить тех, о ком он говорил, явиться к банкиру в самых нарядных экипажах, и ослеплял их обещаниями долей в предприятиях, которые впоследствии вскружили всем головы и в которых Данглар как раз брал на себя почин.

И в самом деле, в половине девятого вечера большой салон, примыкавшая к нему галерея и три другие гостиные того же этажа наполнились надушённой толпой, которую самое событие занимало мало, но которая вся разделяла любовь бывать всюду, где есть на что взглянуть новое. Академик сказал бы, что празднества светского общества — это цветники, привлекающие ветреных бабочек, изголодавшихся пчёл и жужжащих трутней.

Никто не мог бы отрицать, что залы были великолепно освещены; свет струился по золочёной лепнине и шёлковым драпировкам; и всё безвкусие убранства, которое могло похвалиться лишь своей роскошью, сияло во всём своём блеске. Мадемуазель Эжени была одета с изящной простотой в белое узорчатое шёлковое платье, и белая роза, полускрытая в её чёрных как смоль волосах, была её единственным украшением, не сопровождаемым ни единой драгоценностью. Однако глаза её выдавали ту совершенную уверенность, которая противоречила девической простоте этого скромного наряда.

Госпожа Данглар неподалёку беседовала с Дебрэ, Бошаном и Шато-Рено. Дебрэ был допущен в дом по случаю этой торжественной церемонии, но наравне со всеми прочими и без каких-либо особых привилегий. Господин Данглар, окружённый депутатами и людьми, причастными к финансам, излагал новую теорию налогообложения, которую он намеревался ввести, когда ход событий вынудит правительство призвать его в министерство. Андреа, под руку с одним из самых завзятых щёголей Оперы, объяснял ему довольно ловко — ибо, чтобы казаться непринуждённым, ему приходилось быть смелым — свои будущие замыслы и те новые прихоти роскоши, которые он собирался ввести в парижскую моду со своими ста семьюдесятью пятью тысячами ливров годового дохода.

Толпа сновала по залам взад и вперёд, как прилив и отлив бирюзы, рубинов, изумрудов, опалов и бриллиантов. Как обычно, самые старые женщины были украшены больше всех, а самые уродливые — заметнее всех. Если и была где-то прекрасная лилия или нежная роза, приходилось её отыскивать, спрятанную в каком-нибудь углу за матерью в тюрбане или тёткой с райской птицей на голове.

Ежеминутно среди толпы, жужжания и смеха раздавался голос швейцара, возвещавший какое-нибудь имя, хорошо известное в мире финансов, уважаемое в армии или прославленное в мире словесности, и это имя встречалось лёгким движением в разных группах. Но на одного, кому дано было право волновать этот океан человеческих волн, сколько было тех, кого встречали безразличным взглядом или презрительной усмешкой!

В ту минуту, когда стрелка массивных часов, изображавших спящего Эндимиона, указала на золотом циферблате девять и молоточек, верный образ механической мысли, пробил девять раз, в свой черёд прозвучало имя графа Монте Кристо, и, словно от удара электрического тока, всё собрание обернулось к двери. Граф был одет в чёрное и со свойственной ему простотой; белый жилет открывал его широкую благородную грудь, а чёрный галстук особенно бросался в глаза благодаря контрасту со смертельной бледностью его лица. Единственным его украшением была цепочка, столь тонкая, что тоненькая золотая нить едва различалась на белом жилете.

Тотчас же вокруг двери образовался круг. Граф одним взглядом окинул гостиную: госпожа Данглар стояла в одном её конце, господин Данглар — в другом, а Эжени — прямо перед ним. Прежде всего он направился к баронессе, которая беседовала с госпожой де Вильфор, приехавшей одна, ибо Валентина всё ещё была больна; и, ни разу не свернув в сторону, — столь свободен был оставленный ему путь, — он перешёл от баронессы к Эжени и осыпал её комплиментами столь стремительными и отмеренными, что гордая артистка была совершенно поражена. Рядом с нею стояла мадемуазель Луиза д'Армильи, поблагодарившая графа за рекомендательные письма, которые он так любезно дал ей для Италии и которыми она намеревалась вскоре воспользоваться. Покинув этих дам, он оказался лицом к лицу с Дангларом, выступившим ему навстречу.

Исполнив эти три светские обязанности, Монте Кристо остановился и оглядел присутствующих с тем особым выражением, свойственным людям известного круга, которое словно говорит: «Я исполнил свой долг, теперь пусть другие исполнят свой».

Андреа, находившийся в соседней комнате, разделил всеобщее волнение, вызванное появлением Монте Кристо, и теперь вышел засвидетельствовать графу своё почтение. Он застал его окружённым со всех сторон; всем не терпелось заговорить с ним, как всегда бывает с теми, чьи слова редки и весомы. В эту минуту явились нотариусы и разложили свои исписанные бумаги на бархатной, шитой золотом скатерти, покрывавшей стол, приготовленный для подписания; то был золочёный стол на львиных лапах. Один из нотариусов сел, другой остался стоять. Собирались приступить к чтению контракта, который должна была подписать половина съехавшегося Парижа. Все заняли свои места, или, вернее, дамы образовали круг, тогда как мужчины, более равнодушные к строгостям того, что Буало называет «энергическим слогом», обменивались замечаниями о лихорадочном волнении Андреа, о напряжённом внимании господина Данглара, о невозмутимости Эжени и о том лёгком и беспечном тоне, с каким баронесса относилась к этому важному делу.

Контракт читался среди глубокого молчания. Но едва чтение окончилось, гул возобновился с удвоенной силой во всех гостиных; блистательные суммы, потоки миллионов, которые должны были поступить в распоряжение молодых людей и которые венчали выставку свадебных подарков и брильянтов невесты, устроенную в особо отведённой для того комнате, во всей полноте оказали своё обольстительное действие на завистливое собрание.

Прелести мадемуазель Данглар возросли в глазах молодых людей и на миг, казалось, затмили своим блеском самое солнце. Что до дам, то нечего и говорить, что, завидуя миллионам, они полагали, будто сами в них не нуждаются, ибо и без того достаточно хороши собою. Андреа, окружённый друзьями, осыпаемый поздравлениями и лестью, начинавший верить в действительность своей мечты, был почти вне себя. Нотариус торжественно взял перо, взмахнул им над головою и произнёс:

— Господа, мы приступаем к подписанию контракта.

Первым должен был подписать барон, затем поверенный господина Кавальканти-старшего, затем баронесса, а после — «будущие супруги», как именует их отвратительный слог юридических бумаг.

Барон взял перо и подписал, за ним — поверенный. Баронесса подошла, опираясь на руку госпожи де Вильфор.

— Друг мой, — сказала она, беря перо, — не досадно ли? Непредвиденное происшествие, связанное с делом об убийстве и краже у графа Монте Кристо, где он едва не пал жертвой, лишает нас удовольствия видеть господина де Вильфора.

— В самом деле? — произнёс господин Данглар тем же тоном, каким сказал бы: «Ну и что мне за дело?»

— Признаться, — сказал Монте Кристо, приблизившись, — я весьма опасаюсь, что невольно являюсь причиною его отсутствия.

— Как, вы, граф? — воскликнула госпожа Данглар, подписывая. — Если так, берегитесь, ибо я никогда вам этого не прощу.

Андреа насторожился.

— Но я в том не виноват, как я и постараюсь доказать.

Все жадно прислушались; Монте Кристо, столь редко размыкавший уста, собирался говорить.

— Вы помните, — сказал граф среди глубочайшего молчания, — что несчастный, явившийся ограбить меня, умер в моём доме; полагают, что его закололи сообщники, когда он пытался оттуда выбраться.

— Да, — сказал Данглар.

— Чтобы осмотреть его раны, с него сняли одежду и бросили её в угол, где полиция её и подобрала, за исключением жилета, который остался незамеченным.

Андреа побледнел и стал пробираться к двери; он видел, как на горизонте поднимается туча, предвещавшая надвигающуюся бурю.

— И вот сегодня этот жилет отыскался, весь в крови, с дырою над сердцем. — Дамы вскрикнули, две или три готовы были лишиться чувств. — Его принесли ко мне. Никто не мог догадаться, что это за грязная тряпка; я один заподозрил, что это жилет убитого. Мой камердинер, осматривая эту скорбную реликвию, нащупал в кармане бумагу и вытащил её; то было письмо, адресованное вам, барон.

— Мне? — вскричал Данглар.

— Да, именно вам; мне удалось разобрать ваше имя под кровью, запятнавшей письмо, — ответил Монте Кристо среди всеобщего изумления.

— Но, — спросила госпожа Данглар, с тревогою глядя на мужа, — как же это могло помешать господину де Вильфору…

— Самым простым образом, сударыня, — ответил Монте Кристо. — Жилет и письмо являлись тем, что называют косвенными уликами; посему я отослал их королевскому прокурору. Вы понимаете, любезный барон, что в уголовных делах законный путь — самый надёжный; быть может, то был какой-то заговор против вас. — Андреа пристально взглянул на Монте Кристо и скрылся во второй гостиной.

— Возможно, — сказал Данглар. — Не был ли этот убитый бывшим каторжником?

— Да, — ответил граф, — преступник по имени Кадрусс. — Данглар слегка побледнел; Андреа достиг прихожей за маленькой гостиной.

— Однако продолжайте подписывать, — сказал Монте Кристо. — Я замечаю, что мой рассказ вызвал всеобщее волнение, и прошу прощения у вас, баронесса, и у мадемуазель Данглар.

Баронесса, подписавшись, вернула перо нотариусу.

— Князь Кавальканти, — произнёс тот, — князь Кавальканти, где вы?

— Андреа, Андреа, — повторяло несколько молодых людей, уже настолько коротко знакомых с ним, чтобы называть его по имени.

— Позовите князя; уведомьте его, что настал его черёд подписывать, — крикнул Данглар одному из служителей.

Но в тот же миг толпа гостей в тревоге хлынула в главный салон, словно в покои вступило некое ужасное чудовище, quærens quem devoret. И впрямь было отчего отступать, тревожиться и вскрикивать. Офицер расставлял у дверей каждой гостиной по два солдата и приближался к Данглару, предшествуемый полицейским комиссаром, опоясанным своим шарфом. Госпожа Данглар вскрикнула и упала без чувств. Данглар, вообразивший, что угроза направлена против него (иная совесть никогда не бывает спокойна), — Данглар даже прежде своих гостей явил лицо, искажённое малодушным ужасом.

— В чём дело, сударь? — спросил Монте Кристо, выступая навстречу комиссару.

— Кто из вас, господа, — спросил чиновник, не отвечая графу, — носит имя Андреа Кавальканти?

Крик изумления раздался со всех концов зала. Стали искать, стали расспрашивать.

— Но кто же такой этот Андреа Кавальканти? — спросил Данглар в недоумении.

— Каторжник, бежавший из тулонской тюрьмы.

— И какое же преступление он совершил?

— Он обвиняется, — произнёс комиссар своим непреклонным голосом, — в убийстве человека по имени Кадрусс, своего бывшего товарища по заключению, в тот самый миг, когда тот пытался бежать из дома графа Монте Кристо.

Монте Кристо быстрым взглядом окинул залу. Андреа исчез.