Chapter 98 of 117

Глава 98. Трактир «Колокол и бутылка»

А теперь оставим мадемуазель Данглар и её подругу на пути в Брюссель и вернёмся к бедному Андреа Кавальканти, столь некстати прерванному в его восхождении к богатству. Несмотря на свою молодость, господин Андреа был весьма ловким и сообразительным юношей. Мы видели, что при первых же слухах, долетевших до гостиной, он мало-помалу приблизился к двери и, миновав две-три комнаты, наконец исчез. Но мы забыли упомянуть об одном обстоятельстве, которое, однако, никак нельзя обойти молчанием: в одной из комнат, через которые он прошёл, было выставлено приданое невесты. Там были ларчики с бриллиантами, кашемировые шали, валансьенские кружева, английские вуали — словом, все те соблазнительные вещицы, при одном упоминании о которых сердца юных девиц бьются от радости и которые именуются «корзиной». И вот, проходя через эту комнату, Андреа доказал, что он не только ловок и сообразителен, но ещё и предусмотрителен, ибо прихватил самые ценные из лежавших перед ним украшений.

Обогатившись этой добычей, Андреа с облегчённым сердцем выпрыгнул из окна, намереваясь ускользнуть из рук жандармов. Высокий и статный, как древний гладиатор, мускулистый, как спартанец, он шёл с четверть часа, сам не зная, куда направить свои шаги, побуждаемый единственной мыслью — уйти подальше от того места, где, задержись он, его наверняка схватили бы. Пройдя по улице Мон-Блан, ведомый тем чутьём, что заставляет воров всегда выбирать самый безопасный путь, он очутился в конце улицы Лафайет. Там он остановился, задыхаясь и тяжело переводя дух. Он был совсем один; с одной стороны раскинулась обширная пустошь Сен-Лазара, с другой — окутанный мраком Париж.

— Неужели меня схватят? — воскликнул он. — Нет, не схватят, если я окажусь проворнее моих врагов. Всё моё спасение теперь — лишь вопрос быстроты.

В этот миг он заметил в начале предместья Пуассоньер извозчичью пролётку. Хмурый возница, посасывая трубку, лениво плёлся к окраине предместья Сен-Дени, где, без сомнения, обыкновенно стояла его стоянка.

— Эй, приятель! — окликнул его Бенедетто.

— Что вам угодно, сударь? — спросил возница.

— Твоя лошадь устала?

— Устала? Да уж, устала, ещё как! Целый божий день ничего не делала! Четыре жалких седока да двадцать су сверху — вот и все мои семь франков, а хозяину я должен отдать десять.

— Хочешь прибавить к своим семи ещё двадцать франков?

— С превеликим удовольствием, сударь; двадцатью франками пренебрегать не приходится. Скажите только, что мне за это сделать.

— Дело нехитрое, если лошадь твоя не слишком устала.

— Говорю же вам, она полетит, как ветер, — только скажите, куда ехать.

— В сторону Лувра.

— А, знаю эту дорогу, там подают славный сладкий ром.

— Именно так; мне надо только догнать одного моего приятеля, с которым я завтра еду на охоту в Шапель-ан-Серваль. Он должен был ждать меня здесь в кабриолете до половины двенадцатого; сейчас уже полночь, и, устав ждать, он, верно, уехал вперёд.

— Похоже на то.

— Так что же, попробуешь его догнать?

— Ничего лучшего и не желаю.

— Если ты нагонишь его прежде, чем мы доедем до Бурже, получишь двадцать франков; если раньше Лувра — тридцать.

— А если догоним?

— Сорок, — сказал Андреа, поколебавшись мгновение, по прошествии которого сообразил, что может смело обещать.

— Идёт! — воскликнул возница. — Садитесь, и с богом! Н-но, пошла!

Андреа влез в пролётку, которая быстро проехала предместье Сен-Дени, покатила вдоль предместья Сен-Мартен, миновала заставу и потянулась через бесконечную Виллетту. Мнимого приятеля они так и не нагнали, но Андреа то и дело спрашивал у встречных пешеходов и в ещё не закрытых трактирах о зелёном кабриолете с гнедой лошадью; а поскольку на дороге в Нидерланды кабриолетов встречается великое множество и девять из десяти зелёные, то с каждым шагом расспросов становилось всё больше. Всякий только что видел, как он проехал; он был всего в пятистах, в двухстах, в ста шагах впереди; наконец его настигали — но это оказывался не тот. Однажды и саму пролётку обогнала коляска, стремительно уносимая двумя почтовыми лошадьми.

— Ах, — сказал себе Кавальканти, — будь у меня эта бричка, эти две добрые почтовые лошади, а главное — паспорт, который их подгоняет! — И он тяжело вздохнул.

В коляске сидели мадемуазель Данглар и мадемуазель д'Армильи.

— Скорее, скорее! — торопил Андреа. — Мы должны его вот-вот нагнать.

И несчастная лошадь снова пустилась в отчаянный галоп, который держала с самой заставы, и, вся в мыле, домчала до Лувра.

— Ясное дело, — сказал Андреа, — приятеля я не нагоню, зато уморю твою лошадь, а потому лучше остановиться. Вот тебе тридцать франков; я переночую в «Красном коне» и займу место в первом же дилижансе. Спокойной ночи, приятель.

И, вложив в руку возницы шесть монет по пять франков, Андреа легко спрыгнул на тротуар. Извозчик радостно сунул деньги в карман и повернул обратно в Париж. Андреа сделал вид, будто направляется к гостинице «Красный конь», но, постояв мгновение у двери и дождавшись, когда затихнет вдали грохот исчезающей из виду пролётки, он двинулся дальше и бодрым шагом вскоре одолел два лье. Тут он остановился передохнуть; должно быть, он был уже близ Шапель-ан-Серваль, куда якобы держал путь.

Не усталость заставила Андреа остановиться; ему нужно было принять какое-то решение, обдумать план действий. Воспользоваться дилижансом было невозможно, нанять почтовых лошадей — тоже; и для того и для другого требовался паспорт. Ещё более немыслимо было оставаться в департаменте Уазы — одном из самых открытых и строго охраняемых во Франции; об этом и думать было нечего, особенно человеку вроде Андреа, прекрасно осведомлённому в уголовных делах.

Он сел на краю рва, обхватил голову руками и задумался. Через десять минут он поднял голову; решение было принято. Он посыпал пылью пальто, которое успел снять с вешалки в прихожей и застегнуть поверх бального костюма, и, дойдя до Шапель-ан-Серваль, громко постучал в дверь единственного в местечке постоялого двора.

Хозяин отворил.

— Друг мой, — сказал Андреа, — я ехал из Мортфонтена в Санлис, как вдруг моя лошадь — преупрямая тварь — споткнулась и сбросила меня. Мне нужно сегодня же ночью добраться до Компьеня, иначе я причиню моим родным немало тревоги. Не могли бы вы дать мне внаём лошадь?

У трактирщика всегда найдётся лошадь внаём, будь она хороша или дурна. Хозяин кликнул конюха и велел ему оседлать Белого; затем разбудил своего сына, семилетнего мальчугана, которому приказал ехать впереди господина и привести лошадь обратно. Андреа дал трактирщику двадцать франков и, доставая их из кармана, обронил визитную карточку. Она принадлежала одному из его приятелей по Кафе де Пари, так что трактирщик, подобрав её после отъезда Андреа, был уверен, что отдал свою лошадь внаём графу де Молеону, улица Сен-Доминик, 25, — таковы были имя и адрес на карточке.

Белый не отличался резвостью, но держал ровный, спокойный шаг; за три с половиной часа Андреа одолел девять лье, отделявших его от Компьеня, и, когда он добрался до места, где останавливаются дилижансы, пробило четыре часа. В Компьене есть превосходный трактир, который хорошо помнят все, кто когда-либо там бывал. Андреа, не раз останавливавшийся в нём во время своих прогулок в окрестностях Парижа, вспомнил трактир «Колокол и бутылка»; он обернулся, увидел вывеску при свете отражённого фонаря и, отпустив мальчика, отдав ему всю мелочь, что была при нём, принялся стучать в дверь, вполне резонно рассудив, что, имея впереди три-четыре часа, лучше всего подкрепить силы перед завтрашними тяготами крепким сном и добрым ужином. Дверь отворил слуга.

— Друг мой, — сказал Андреа, — я обедал в Сен-Жан-о-Буа и рассчитывал поспеть к полуночному дилижансу, но, как последний глупец, сбился с дороги и вот уже четыре часа брожу по лесу. Проводите меня в одну из тех славных комнаток, что выходят во двор, и подайте мне холодную курицу да бутылку бордо.

У слуги не возникло никаких подозрений; Андреа говорил с полным хладнокровием, во рту у него была сигара, а руки он держал в карманах пальто; одет он был по моде, подбородок гладко выбрит, сапоги безупречны; он выглядел просто как человек, заплутавший допоздна, — только и всего. Пока слуга готовил ему комнату, поднялась хозяйка; Андреа изобразил самую обворожительную свою улыбку и спросил, нельзя ли ему получить номер третий, который он занимал в свой последний приезд в Компьень. К несчастью, номер третий был занят молодым человеком, путешествующим со своей сестрой. Андреа сделал вид, что в отчаянии, но утешился, когда хозяйка заверила его, что приготовленный для него номер седьмой расположен точь-в-точь как третий; и, грея ноги и болтая о последних скачках в Шантийи, он дождался, пока ему объявили, что комната готова.

Андреа не зря упомянул о славных комнатках, выходящих во двор гостиницы «Колокол», который со своими тройными галереями, точно в театре, с жасмином и ломоносом, обвивающими лёгкие колонны, являет собою один из самых красивых входов в трактир, какие только можно вообразить. Курица была нежна, вино старо, огонь ярок и весел, и Андреа с удивлением поймал себя на том, что ест с таким аппетитом, будто ничего не случилось. Затем он лёг в постель и почти тотчас погрузился в тот глубокий сон, который непременно посещает двадцатилетних, даже когда их терзают угрызения совести. Тут мы вынуждены признать, что Андреа следовало бы испытывать угрызения совести, но он их не испытывал.

Вот план, который представился ему как сулящий наилучшую надежду на спасение. До рассвета он проснётся, покинет трактир, честно расплатившись по счёту, и, добравшись до леса, под предлогом того, что делает наброски для живописи, испытает гостеприимство каких-нибудь крестьян, раздобудет себе одежду дровосека и топор, сбросит львиную шкуру, чтобы облачиться в шкуру лесоруба; затем, выпачкав руки грязью, зачернив волосы свинцовым гребнем, а лицо — снадобьем, рецепт которого дал ему один из старых товарищей, он намеревался, держась лесистых мест, добраться до ближайшей границы, идя ночью и отсыпаясь днём в лесах и каменоломнях, а в обитаемые края наведываясь лишь затем, чтобы время от времени купить хлеба.

Перейдя границу, Андреа собирался обратить свои бриллианты в деньги; и, присоединив вырученное к десяти банковым билетам, которые он на всякий случай всегда носил при себе, он оказался бы обладателем примерно пятидесяти тысяч ливров, что он философски находил в конце концов положением отнюдь не плачевным. К тому же он крепко рассчитывал на то, что Данглары в собственных интересах постараются замять слухи о своих злоключениях. Вот эти-то соображения, вместе с усталостью, и заставили Андреа спать так крепко. Чтобы проснуться пораньше, он не закрыл ставни, а только задвинул засов на двери и положил на стол раскрытый нож с длинным остриём, крепость которого была ему хорошо известна и который никогда его не покидал.

Около семи утра Андреа разбудил луч солнца, тёплый и яркий, игравший на его лице. Во всех хорошо устроенных умах господствующая мысль — а она всегда есть — непременно бывает последней перед сном и первой при пробуждении. Едва Андреа успел открыть глаза, как его господствующая мысль явилась и шепнула ему на ухо, что он проспал слишком долго. Он вскочил с постели и подбежал к окну. По двору шёл жандарм. Жандарм — одно из самых поразительных явлений на свете даже для человека, не ведающего тревоги; но для того, у кого совесть нечиста, и не без причины, жёлто-сине-белый мундир поистине наводит ужас.

— Что этот жандарм тут делает? — спросил себя Андреа.

Потом вдруг ответил с той логикой, которую читатель, без сомнения, в нём заметил: «Нет ничего удивительного в том, что жандарм оказался в трактире; вместо того чтобы удивляться, оденусь-ка я лучше». И юноша оделся с той сноровкой, которую его камердинер за два месяца светской жизни в Париже так и не сумел в нём вытравить.

— Так вот, — говорил себе Андреа, одеваясь, — подожду, пока он уйдёт, а тогда ускользну.

И, сказав это, Андреа, успевший уже надеть сапоги и повязать галстук, тихонько подкрался к окну и вторично приподнял кисейную занавеску. Не только первый жандарм по-прежнему был на месте, но молодой человек теперь заметил и второй жёлто-сине-белый мундир у подножия лестницы — единственной, по которой он мог бы спуститься, — а третий, верхом, с мушкетом в кулаке, стоял часовым у больших ворот, единственного выхода на улицу. Появление третьего жандарма решило дело, ибо перед ним растянулась толпа любопытных зевак, наглухо загородивших вход в гостиницу.

«За мной!» — было первой мыслью Андреа. «Чёрт возьми!»

Бледность разлилась по лбу молодого человека, и он с тревогой огляделся. Его комната, как и все на этом этаже, имела лишь один выход — в галерею, на виду у всех. «Я погиб!» — было его второй мыслью; и в самом деле, для человека в положении Андреа арест означал суд присяжных, следствие и смерть — смерть без пощады и без отсрочки.

На мгновение он судорожно стиснул голову руками, и за этот краткий миг едва не обезумел от ужаса; но вскоре луч надежды блеснул среди множества мыслей, теснившихся в его смятённом уме, и слабая улыбка тронула его побелевшие губы и бледные щёки. Он огляделся и увидел на каминной полке то, что искал: перо, чернила и бумагу. С напускным спокойствием он обмакнул перо в чернила и написал на листе следующие строки:

«У меня нет денег, чтобы заплатить по счёту, но я не бесчестный человек; в залог оставляю эту булавку, стоящую в десять раз больше должной суммы. Прошу извинить меня за то, что уезжаю на рассвете, — мне было стыдно».

Затем он вынул булавку из галстука и положил её на бумагу. Сделав это, он не запер дверь, а, напротив, отодвинул засовы и даже оставил её приоткрытой, будто вышел из комнаты, забыв затворить за собой, и, скользнув в каминную трубу, как человек, привычный к подобным гимнастическим упражнениям, водворил на место каминный экран, изображавший Ахилла с Деидамией, и, стерев самые следы своих ног на золе, начал взбираться по полому дымоходу — единственному оставшемуся ему пути к спасению.

Как раз в это самое время первый жандарм, замеченный Андреа, поднимался по лестнице, предшествуемый комиссаром полиции и поддерживаемый вторым жандармом, стоявшим на страже у лестницы, — а того, в свою очередь, подкреплял третий, помещённый у входа.

Этим визитом Андреа был обязан следующим обстоятельствам. На рассвете во всех направлениях заработали телеграфы, и почти немедленно власти каждого округа приложили все усилия, чтобы задержать убийцу Кадрусса. Компьень, эта королевская резиденция и укреплённый город, богат властями, жандармами и комиссарами полиции; поэтому, как только пришла телеграфная депеша, они приступили к делу, и, поскольку «Колокол и бутылка» была самой известной гостиницей в городе, свои первые розыски они, естественно, направили именно туда.

Помимо донесений часовых, охранявших ратушу, стоявшую по соседству с «Колоколом и бутылкой», были и другие свидетельства, что за ночь прибыло немало путешественников. Часовой, сменившийся в шесть утра, отлично помнил, что, едва он заступил на пост в начале пятого, к гостинице подъехал верхом молодой человек с маленьким мальчиком, сидевшим впереди него. Молодой человек, отпустив мальчика с лошадью, постучал в дверь гостиницы, которую отворили и снова затворили, как только он вошёл. Столь позднее прибытие возбудило немалые подозрения, и, поскольку молодым человеком был не кто иной, как Андреа, комиссар и жандарм — то был бригадир — направили свои шаги к его комнате. Дверь они нашли приоткрытой.

— Ого! — сказал бригадир, отлично разгадавший эту уловку. — Дурной знак — найти дверь открытой! Я предпочёл бы найти её на тройном засове.

И действительно, записка и булавка на столе подтверждали, вернее, подкрепляли печальную истину. Андреа бежал. Мы говорим «подкрепляли», ибо бригадир был слишком опытен, чтобы удовольствоваться единственным доказательством. Он обвёл комнату взглядом, заглянул в постель, встряхнул занавеси, отворил шкафы и, наконец, остановился у камина. Андреа предусмотрительно не оставил следов на золе, но всё же это был выход, и в этом свете обойти его без серьёзного расследования было невозможно.

Бригадир послал за хворостом и соломой и, набив ими камин, поднёс огонь. Пламя затрещало, и дым поднялся, точно тусклые испарения из жерла вулкана; но, вопреки их ожиданиям, никакой пленник оттуда не свалился. Дело в том, что Андреа, с самой юности воевавший с обществом, был не глупее жандарма, пусть даже возведённого в чин бригадира, и, вполне готовый к огню, выбрался на крышу и притаился у дымовых труб.

Одно время он думал, что спасён, ибо услышал, как бригадир громким голосом воскликнул, обращаясь к двум жандармам: «Его здесь нет!» Но, решившись выглянуть, он заметил, что те, вместо того чтобы удалиться, как можно было бы разумно ожидать после подобного объявления, наблюдали с ещё большим вниманием.

Теперь настал его черёд оглядеться; ратуша, массивное здание шестнадцатого века, высилась справа от него; из проёмов её башни любой мог спуститься и осмотреть каждый уголок крыши внизу, и Андреа с минуты на минуту ожидал увидеть, как в одном из этих проёмов появится голова жандарма. Он знал, что, будучи однажды обнаружен, он погиб, ибо крыша не давала никакой возможности бежать; поэтому он решил спуститься — не через ту же трубу, по которой поднялся, а через другую, подобную ей, ведущую в иную комнату.

Он поискал трубу, из которой не шёл дым, и, добравшись до неё, исчез в отверстии, никем не замеченный. В ту же минуту одно из маленьких окошек ратуши распахнулось, и в нём показалась голова жандарма. Мгновение она оставалась неподвижной, точно каменное украшение здания, затем, после долгого вздоха разочарования, исчезла. Бригадир, спокойный и величавый, как закон, который он представлял, прошёл сквозь толпу, не отвечая на тысячу обращённых к нему вопросов, и снова вошёл в гостиницу.

— Ну что? — спросили два жандарма.

— Ну что ж, ребята, — сказал бригадир, — разбойник, должно быть, и вправду скрылся нынче поутру; но мы пошлём людей на дороги в Виллер-Котре и Нуайон, обыщем лес и тогда, без сомнения, его поймаем.

Едва почтенный чиновник произнёс это с той интонацией, что свойственна бригадирам жандармерии, как громкий крик, сопровождаемый неистовым звоном колокольчика, огласил двор гостиницы.

— А, это ещё что? — воскликнул бригадир.

— Кажется, кто-то из постояльцев потерял терпение, — сказал хозяин. — Какой номер звонил?

— Третий.

— Беги, гарсон!

В эту минуту крики и звон удвоились.

— Ага! — сказал бригадир, останавливая слугу. — Тому, кто звонит, похоже, надобно нечто большее, нежели официант; мы явимся к нему с жандармом. Кто занимает третий номер?

— Тот молодой человечек, что прибыл вчера ночью в почтовой карете со своей сестрой и попросил комнату о двух кроватях.

Тут колокольчик зазвонил в третий раз, с новым воплем отчаяния.

— За мной, господин комиссар! — сказал бригадир. — Ступайте за мной след в след.

— Погодите-ка, — сказал хозяин. — В третий номер ведут две лестницы — внутренняя и наружная.

— Отлично, — сказал бригадир. — Я возьму на себя внутреннюю. Карабины заряжены?

— Да, бригадир.

— Так вот, ты стереги наружную, и, если он попытается бежать, стреляй в него; судя по тому, что говорит телеграф, это, должно быть, отъявленный преступник.

Бригадир в сопровождении комиссара исчез на внутренней лестнице под гул, который его слова об Андреа возбудили в толпе.

А произошло вот что. Андреа весьма ловко удалось спуститься на две трети дымохода, но затем нога его соскользнула, и, несмотря на все старания, он влетел в комнату со скоростью и шумом куда большими, чем намеревался. Всё это было бы неважно, будь комната пуста, но, к несчастью, она была занята. Две дамы, спавшие на одной кровати, были разбужены шумом и, устремив взоры туда, откуда он исходил, увидели мужчину. Одна из этих дам, светловолосая, испустила те страшные вопли, что огласили весь дом, а другая, бросившись к шнурку колокольчика, зазвонила изо всех сил. Андреа, как видим, был окружён несчастьями со всех сторон.

— Ради всего святого! — вскричал он, бледный и растерянный, не видя, к кому обращается. — Ради всего святого, не зовите на помощь! Спасите меня! Я не причиню вам зла.

— Андреа, убийца! — вскричала одна из дам.

— Эжени! Мадемуазель Данглар! — воскликнул поражённый Андреа.

— Помогите, помогите! — закричала мадемуазель д'Армильи, выхватывая колокольчик из руки своей подруги и звоня ещё неистовее.

— Спасите меня, за мной гонятся! — сказал Андреа, стискивая руки. — Ради жалости, ради милосердия, не выдавайте меня!

— Слишком поздно, они идут, — сказала Эжени.

— Так спрячьте меня где-нибудь; вы можете сказать, что напрасно всполошились; вы можете отвести от меня подозрения и спасти мне жизнь!

Обе дамы, тесно прижавшись друг к другу и плотно кутаясь в одеяло, безмолвствовали в ответ на этот молящий голос, ибо отвращение и страх овладели их душами.

— Что ж, будь по-твоему, — сказала наконец Эжени. — Возвращайся тем же путём, каким пришёл, и мы ни слова о тебе не скажем, несчастный.

— Вот он, вот он! — раздался голос с площадки лестницы. — Вот он! Я его вижу!

Бригадир приник глазом к замочной скважине и разглядел Андреа в умоляющей позе. Один яростный удар прикладом мушкета вышиб замок, ещё два выбили засовы, и сломанная дверь рухнула внутрь. Андреа кинулся к другой двери, ведущей в галерею, готовый выскочить наружу; но был остановлен на месте и застыл, чуть откинувшись назад, бледный, с бесполезным ножом в стиснутой руке.

— Бегите же! — крикнула мадемуазель д'Армильи, к которой жалость вернулась по мере того, как убывал страх. — Бегите!

— Или убей себя! — сказала Эжени (тем тоном, каким весталка в амфитеатре подстрекала бы победившего гладиатора добить поверженного противника). Андреа вздрогнул и посмотрел на девушку с выражением, доказывавшим, как мало он понимал подобное свирепое понятие о чести.

— Убить себя? — вскричал он, бросая нож. — Зачем мне это делать?

— Как же, ведь ты сам сказал, — ответила мадемуазель Данглар, — что тебя приговорят к смерти, как худшего из преступников.

— Ба! — сказал Кавальканти, скрестив руки. — На то есть друзья.

Бригадир подступил к нему со шпагой в руке.

— Полно, полно, — сказал Андреа, — вложите шпагу в ножны, любезный; не к чему поднимать столько шума, раз я сам сдаюсь. — И он протянул руки, чтобы на них надели наручники.

Обе девушки с ужасом взирали на это постыдное превращение, на человека светского общества, сбрасывающего свою оболочку и являющегося каторжником. Андреа обернулся к ним и с наглой усмешкой спросил:

— Не будет ли у вас какого поручения к вашему батюшке, мадемуазель Данглар, ибо, по всей вероятности, я вернусь в Париж?

Эжени закрыла лицо руками.

— Ну-ну! — сказал Андреа. — Вам нечего стыдиться, даже если вы и пустились за мною вдогонку. Разве я не был вам почти что мужем?

И с этой издёвкой Андреа вышел, оставив обеих девушек во власти чувства стыда и на суд толпы. Час спустя они сели в свою коляску, обе одетые в женское платье. Ворота гостиницы были заперты, чтобы укрыть их от посторонних глаз, но, когда дверцы отворились, им поневоле пришлось пройти сквозь толпу любопытных взглядов и перешёптывающихся голосов.

Эжени закрыла глаза; но, хотя видеть она не могла, слышать она могла, и насмешки толпы настигали её и в карете.

— О, отчего мир не пустыня? — воскликнула она, бросаясь в объятия мадемуазель д'Армильи, и глаза её сверкали той самой яростью, что заставляла Нерона желать, чтобы у всего римского мира была одна-единственная шея, дабы он мог перерубить её единым ударом.

На следующий день они остановились в отеле «Фландрия» в Брюсселе. В тот же вечер Андреа был заключён в Консьержери.