第8章 共28章

Глава VIII. Охотник с вершин деревьев

Наутро после Дум-Дума племя не спеша двинулось лесом обратно к побережью.

Тело Тублата осталось лежать там, где упало, ибо сородичи Керчака не поедают своих мертвецов.

Путь их был неторопливым поиском пищи. В изобилии находили они капустную пальму и серую сливу, бананы и имбирь, дикий ананас, а порой мелких зверьков, птиц, яйца, пресмыкающихся и насекомых. Орехи они щёлкали своими могучими челюстями, а если те оказывались слишком твёрдыми, разбивали, колотя их между камнями.

Однажды старая Сабор, пересёкшая им дорогу, заставила всех кинуться в безопасность высоких ветвей, ибо, если она уважала их численность и острые клыки, то и они, со своей стороны, чтили её жестокую и грозную свирепость с не меньшим почтением.

На низко нависшей ветви прямо над величавым, гибким телом, что бесшумно пробиралось сквозь густые джунгли, сидел Тарзан. Он метнул ананасом в древнего врага своего народа. Огромная зверюга остановилась и, обернувшись, устремила взгляд на дразнящую фигуру над собой.

Гневно хлестнув хвостом, она обнажила жёлтые клыки, скривив громадные губы в отвратительном оскале, что собрал в тесные складки её ощетинившуюся морду и сузил злобные глаза до двух узких щёлок ярости и ненависти.

Прижав уши, она глядела прямо в глаза Тарзану, обезьяньему приёмышу, и издала свой яростный, пронзительный вызов. А тот с безопасности нависающего сука отправил ей в ответ грозный клич своего рода.

Мгновение оба молча взирали друг на друга, а затем огромная кошка свернула в джунгли, и те поглотили её, как океан поглощает брошенный камешек.

Но в уме Тарзана родился великий замысел. Разве не убил он свирепого Тублата, а стало быть, разве не могучий он воин? Теперь он выследит хитрую Сабор и убьёт её точно так же. Он станет ещё и могучим охотником.

На дне его маленького английского сердца билось великое желание прикрыть свою наготу одеждой, ибо из книжек с картинками он узнал, что все люди так прикрыты, тогда как мартышки, обезьяны и всякое иное живое существо ходят нагими.

Стало быть, одежда воистину должна быть знаком величия — знаком отличия, свидетельством превосходства человека над всеми прочими животными, ибо, конечно же, не могло быть иной причины носить эти безобразные вещи.

Много лун тому назад, когда он был куда меньше, он желал заполучить шкуру Сабор, львицы, или Нумы, льва, или Шиты, леопарда, чтобы прикрыть своё безволосое тело и не походить более на отвратительного Хисту, змея; но теперь он гордился своей гладкой кожей, ибо она указывала на его происхождение от могучего племени, и противоборствующие желания — ходить нагим в гордом доказательство своего родословия либо же следовать обычаям себе подобных и носить безобразное и неудобное одеяние — попеременно брали в нём верх.

Пока племя после ухода Сабор продолжало свой медленный путь через лес, голова Тарзана была полна великим замыслом умерщвления врага, и много дней спустя он почти ни о чём ином не помышлял.

Однако в этот день у него вскоре нашлись иные, более неотложные заботы, привлёкшие его внимание.

Внезапно сделалось темно, как в полночь; звуки джунглей смолкли; деревья застыли недвижно, словно в оцепенелом ожидании некоего великого и неминуемого бедствия. Вся природа замерла в ожидании — но ненадолго.

Слабо, издалека, донёсся низкий, печальный стон. Всё ближе и ближе он подступал, нарастая всё громче и громче.

Огромные деревья в единый лад склонились, будто придавленные к земле могучей дланью. Всё ниже и ниже пригибались они, и по-прежнему не было слышно ничего, кроме глубокого и грозного стона ветра.

Затем внезапно лесные исполины взметнулись обратно, хлеща своими могучими вершинами в гневном и оглушительном протесте. Яркая, ослепляющая вспышка сверкнула из кружащихся, чернильных туч наверху. Глубокая канонада ревущего грома изрыгнула свой устрашающий вызов. Хлынул потоп — весь ад разверзся над джунглями.

Племя, дрожа от холодного дождя, жалось к подножиям громадных деревьев. Молнии, мечась и сверкая сквозь черноту, являли бешено раскачивающиеся ветви, хлещущие вымпелы листвы и гнущиеся стволы.

Время от времени какой-нибудь древний патриарх лесов, расколотый разящей стрелой молнии, обрушивался тысячей осколков среди окружавших деревьев, увлекая за собой бесчисленные сучья и множество меньших соседей, добавляя их к спутанному хаосу тропических джунглей.

Ветви, большие и малые, оторванные яростью урагана, проносились сквозь бешено мятущуюся зелень, неся смерть и разрушение неисчислимым несчастным обитателям густонаселённого мира внизу.

Часами продолжалось неистовство бури без передышки, и по-прежнему племя жалось друг к другу в дрожащем страхе. В постоянной опасности от падающих стволов и ветвей, скованное ослепительными вспышками молний и рёвом грома, оно съёжилось в жалком отчаянии, пока буря не миновала.

Конец наступил столь же внезапно, как и начало. Ветер стих, засияло солнце — природа вновь заулыбалась.

Капающие листья и ветви, влажные лепестки роскошных цветов заблестели в великолепии вернувшегося дня. И вот — как забыла природа, так забыли и её дети. Хлопотливая жизнь потекла своим чередом, как и до тьмы и ужаса.

Но для Тарзана забрезжил свет, объясняющий тайну одежды. Как уютно было бы ему под тяжёлой шубой Сабор! И так к его затее прибавилось ещё одно побуждение.

Несколько месяцев племя держалось близ побережья, где стояла хижина Тарзана, и занятия отнимали у него бóльшую часть времени, но всегда, странствуя по лесу, он держал свою верёвку наготове, и немало мелких животных попадалось в силок его быстро брошенной петли.

Однажды она захлестнула короткую шею Хорты, кабана, и его бешеный рывок за свободу опрокинул Тарзана с нависающего сука, где тот лежал в засаде и откуда пустил свою извивающуюся петлю.

Могучий клыкач обернулся на звук падающего тела и, увидев лишь лёгкую добычу — молодую обезьяну, — пригнул голову и бешено кинулся на застигнутого врасплох юнца.

Тарзан, к счастью, не пострадал при падении, приземлившись по-кошачьи на все четыре широко расставленные конечности, чтобы смягчить удар. В тот же миг он был на ногах и, прыгнув с ловкостью обезьяны, каковой и являлся, достиг безопасности низкой ветви, тогда как Хорта, кабан, тщетно промчался внизу.

Так на опыте познал Тарзан как ограничения, так и возможности своего странного оружия.

В этот раз он лишился длинной верёвки, но знал, что, будь на месте кабана Сабор, столь же стащившая его с насеста, исход мог бы оказаться совсем иным, ибо тогда он, несомненно, вдобавок лишился бы и жизни.

Много дней ушло у него на плетение новой верёвки, но когда наконец она была готова, он нарочно отправился на охоту и залёг в засаде среди густой листвы огромной ветви прямо над утоптанной тропой, что вела к водопою.

Несколько мелких зверьков прошли под ним невредимыми. Такая ничтожная дичь ему была не нужна. Чтобы испытать действенность его новой уловки, требовался сильный зверь.

Наконец явилась та, кого искал Тарзан: гибкие мышцы перекатывались под мерцающей шкурой; жирная и лоснящаяся, шла Сабор, львица.

Её большие мягкие лапы ступали бесшумно и неслышно по узкой тропе. Голова её была высоко вскинута в неусыпном внимании; длинный хвост медленно двигался извилистыми и грациозными волнами.

Всё ближе и ближе подступала она к тому месту, где Тарзан, обезьяний приёмыш, притаился на своей ветви, держа наготове в руке кольца длинной верёвки.

Словно отлитый из бронзы, недвижный, как смерть, сидел Тарзан. Сабор прошла внизу. Один шаг сделала она дальше — второй, третий, и тогда безмолвная петля метнулась над ней.

На миг раскрытое кольцо повисло над её головой, точно огромная змея, а затем, когда она подняла взор, стремясь выяснить источник свистящего звука верёвки, петля опустилась ей на шею. Быстрым рывком Тарзан затянул удавку вокруг лоснящегося горла, а затем выпустил верёвку и обеими руками вцепился в свою опору.

Сабор попалась.

Одним прыжком испуганный зверь метнулся в джунгли, но Тарзан не собирался терять ещё одну верёвку по той же причине, что и первую. Опыт научил его. Львица не успела завершить и половины второго прыжка, как почувствовала, что верёвка стянула ей шею; тело её перевернулось в воздухе, и она с тяжким грохотом рухнула на спину. Тарзан крепко привязал конец верёвки к стволу огромного дерева, на котором сидел.

Пока что его план работал безупречно, но когда он ухватился за верёвку, упершись за развилкой двух могучих ветвей, он обнаружил, что тащить громадную, бьющуюся, царапающуюся, кусающуюся, вопящую груду железномышечной ярости к дереву и вздёргивать её — задача совсем иного рода.

Вес старой Сабор был огромен, и когда она упёрлась своими могучими лапами, сдвинуть её не смог бы никто меньше самого Тантора, слона.

Львица была теперь снова на тропе, откуда могла видеть виновника нанесённого ей оскорбления. Взвыв от ярости, она внезапно кинулась, высоко подпрыгнув в воздух к Тарзану, но когда её громадное тело ударилось о сук, на котором был Тарзан, Тарзана там уже не было.

Вместо этого он легко примостился на ветви поменьше, в двадцати футах над разъярённой пленницей. С мгновение Сабор висела, наполовину перевалившись через сук, а Тарзан насмехался и швырял прутьями и веточками в её незащищённую морду.

Вскоре зверь снова упал на землю, и Тарзан проворно спустился, чтобы схватить верёвку, но Сабор уже обнаружила, что держит её лишь тонкий шнур, и, зажав его в громадных челюстях, перегрызла прежде, чем Тарзан успел вторично затянуть удушающую петлю.

Тарзан был весьма огорчён. Его тщательно продуманный план пошёл прахом, и он сидел там, вопя на ревущее существо под собой и корча ему насмешливые гримасы.

Сабор часами расхаживала взад и вперёд под деревом; четырежды она припадала к земле и прыгала на пляшущего эльфа над собой, но с тем же успехом могла бы хватать неуловимый ветер, шелестящий в вершинах деревьев.

Наконец забава Тарзану наскучила, и, издав на прощание рёв-вызов и метко пустив спелый плод, что мягко и липко расплылся по оскаленной морде врага, он стремительно понёсся по деревьям, в сотне футов над землёй, и вскоре был уже среди сородичей своего племени.

Здесь он поведал подробности своего приключения, выпятив грудь и с таким изрядным чванством, что произвёл впечатление даже на злейших своих врагов, а Кала так прямо и плясала от радости и гордости.