第7章 共28章

Глава VII. Свет знания

Спустя срок, показавшийся маленькому страдальцу вечностью, он снова смог ходить, и с той поры выздоровление шло так стремительно, что уже через месяц он был силён и подвижен, как прежде.

За время своего выздоровления он не раз мысленно возвращался к схватке с гориллой, и первой его мыслью было отыскать то удивительное маленькое оружие, что превратило его из безнадёжно слабого создания, обречённого на поражение, в победителя над могучим ужасом джунглей.

К тому же ему не терпелось вернуться к хижине и продолжить изучение её дивных сокровищ.

И вот однажды ранним утром он в одиночку отправился на поиски. После недолгих розысков он обнаружил дочиста обглоданные кости своего недавнего противника, а совсем рядом, наполовину скрытый под опавшими листьями, нашёл нож, теперь уже красный от ржавчины — оттого, что долго пролежал в сырости земли, и от засохшей крови гориллы.

Ему не понравилась эта перемена в прежде яркой, блестящей поверхности; но оружие всё ещё оставалось грозным, и он твёрдо решил пускать его в ход при всяком удобном случае. Он поклялся себе, что больше никогда не станет спасаться бегством от беспричинных нападений старого Тублата.

Ещё мгновение — и он был уже у хижины, а вскоре, вновь откинув задвижку, вошёл внутрь. Прежде всего он захотел разобраться в устройстве замка, и добился этого, внимательно осмотрев его при открытой двери, чтобы точно понять, что удерживает дверь и каким образом замок отпирается от его прикосновения.

Он обнаружил, что может закрыть и запереть дверь изнутри, что и сделал, дабы никто не помешал ему во время исследований.

Он приступил к последовательному осмотру хижины, но вскоре внимание его приковали книги, которые словно оказывали на него странное и могучее влияние, так что он едва мог отвлечься на что-либо ещё, влекомый чудесной загадкой их предназначения.

Среди прочих книг были букварь, несколько детских книг для чтения, множество книжек с картинками и большой словарь. Всё это он пересмотрел, но более всего его пленяли картинки, хотя странные маленькие букашки, покрывавшие страницы там, где не было рисунков, будили в нём удивление и глубочайшее раздумье.

Присев на корточки на столешнице в хижине, что выстроил его отец, — гладкое, смуглое, нагое тельце склонилось над книгой, покоившейся в сильных тонких руках, а густая копна длинных чёрных волос спадала вокруг красиво очерченной головы и живых, умных глаз, — Тарзан из племени обезьян, маленький первобытный человек, являл собою картину, полную разом и печали, и надежды, — аллегорию первозданного существа, что нащупывает путь сквозь чёрную ночь невежества к свету познания.

Личико его напряглось в сосредоточенности, ибо он отчасти уловил, смутно и туманно, зачатки той мысли, которой суждено было стать ключом и разгадкой мучительной загадки странных маленьких букашек.

В руках он держал букварь, раскрытый на картинке с изображением такой же, как он сам, маленькой обезьянки, но покрытой всюду, кроме рук и лица, странным цветным мехом — за таковой он принял курточку и штанишки. Под картинкой стояли три маленькие букашки —

МАЛЬЧИК.

И теперь он обнаружил в тексте на странице, что эти три букашки много раз повторялись в той же последовательности.

Ещё он узнал одно: отдельных букашек было сравнительно немного, но они повторялись многократно — иногда поодиночке, но чаще в обществе других.

Медленно переворачивал он страницы, выискивая в картинках и тексте повторение сочетания м-а-л-ь-ч-и-к. Вскоре он нашёл его под картинкой, где была изображена другая маленькая обезьянка и странное животное, ходившее на четырёх лапах, точно шакал, и немало на него походившее. Под этой картинкой букашки складывались так:

МАЛЬЧИК И СОБАКА

Вот они, те самые маленькие букашки, что всегда сопровождали маленькую обезьянку.

Так продвигался он очень, очень медленно, ибо, сам того не ведая, взял на себя труд тяжкий и упорный — труд, который вам или мне мог бы показаться невозможным: научиться читать, не имея ни малейшего представления о буквах или письменной речи и даже смутнейшего понятия о том, что подобное вообще существует.

Он справился с этим не за день, не за неделю, не за месяц и не за год; но медленно, очень медленно он учился, после того как постиг, какие возможности таятся в этих маленьких букашках, так что к пятнадцати годам он знал различные сочетания букв, обозначавшие каждую изображённую фигуру в маленьком букваре и в одной-двух книжках с картинками.

О значении и употреблении артиклей и союзов, глаголов, наречий и местоимений он имел лишь самое смутное понятие.

Однажды, когда ему было около двенадцати, он обнаружил в доселе не найденном ящике под столом несколько свинцовых карандашей и, царапая одним из них по столешнице, с восторгом заметил чёрную черту, остававшуюся за ним.

Он так усердно трудился над этой новой игрушкой, что вскоре вся столешница покрылась беспорядочными завитками и кривыми линиями, а грифель истёрся до самого дерева. Тогда он взял другой карандаш, но на сей раз перед ним стояла определённая цель.

Он попытается воспроизвести некоторых из тех маленьких букашек, что сновали по страницам его книг.

Задача была нелёгкой, ибо карандаш он сжимал так, как сжимают рукоять кинжала, что не слишком-то способствует ни лёгкости письма, ни разборчивости написанного.

Но он упорствовал месяцами, всякий раз, как ему удавалось прийти к хижине, покуда наконец после многих проб не нашёл такого положения карандаша, которое лучше всего позволяло ему направлять и удерживать его, так что в конце концов он мог грубо воспроизвести любую из маленьких букашек.

Так положил он начало письму.

Срисовывание букашек научило его ещё одному — их числу; и хотя считать в нашем понимании он не умел, всё же имел представление о количестве, а основой его расчётов служило число пальцев на одной руке.

Перебрав различные книги, он убедился, что нашёл все разновидности букашек, чаще всего повторявшихся в сочетаниях, и расставил их в должном порядке с великою лёгкостью, ибо не раз перелистывал ту увлекательную книжку с картинками, посвящённую алфавиту.

Образование его подвигалось вперёд; но самые ценные находки таились в неисчерпаемой сокровищнице огромного иллюстрированного словаря, ибо через картинки он узнавал больше, нежели из текста, даже после того как постиг значение букашек.

Когда он открыл, что слова расположены в алфавитном порядке, он стал с наслаждением отыскивать знакомые ему сочетания, а следовавшие за ними слова — их определения — уводили его всё дальше в лабиринты учёности.

К семнадцати годам он научился читать простой детский букварь и вполне осознал истинное и чудесное предназначение маленьких букашек.

Больше он не стыдился своего безволосого тела и человеческих черт, ибо теперь разум говорил ему, что он принадлежит к иной породе, нежели его дикие и косматые сородичи. Он был Ч-Е-Л-О-В-Е-К, они были О-Б-Е-З-Ь-Я-Н-Ы, а маленькие обезьянки, что сновали по верхушкам леса, были М-А-Р-Т-Ы-Ш-К-И. Он знал также, что старая Сабор — Л-Ь-В-И-Ц-А, Хиста — З-М-Е-Я, а Тантор — С-Л-О-Н. И так он научился читать. С той поры дело пошло стремительно. С помощью большого словаря и живого ума здорового человека, наделённого от природы способностью рассуждать выше обыкновенного, он проницательно угадывал многое из того, чего не мог по-настоящему понять, и чаще всего его догадки были близки к истине.

В его образовании случалось немало перерывов, вызванных кочевыми привычками его племени, но даже вдали от книг деятельный ум его продолжал доискиваться тайн своего увлекательного занятия.

Куски коры, плоские листья и даже гладкие проплешины голой земли служили ему тетрадями, где остриём охотничьего ножа он выцарапывал усвоенные им уроки.

Не пренебрегал он и более суровыми обязанностями жизни, следуя своей склонности к разгадыванию тайны своей библиотеки.

Он упражнялся с верёвкой и играл со своим острым ножом, который научился держать наточенным, правя его о плоские камни.

Племя разрослось с тех пор, как в него попал Тарзан, ибо под предводительством Керчака обезьяны сумели прогнать другие племена из своей части джунглей, так что пищи у них было вдоволь, а потери от хищнических набегов соседей были ничтожны или их вовсе не было.

Оттого молодые самцы, достигая зрелости, находили более удобным брать себе подруг из собственного племени, а если и захватывали чужую, то приводили её в стаю Керчака и жили с ним в согласии, нежели пытались завести собственное хозяйство или сразиться с грозным Керчаком за господство у себя дома.

Изредка какой-нибудь из них, свирепее прочих, отваживался на последнее, но ещё не находилось такого, кто сумел бы вырвать пальму первенства у лютой и жестокой обезьяны.

Тарзан занимал в племени особое положение. Обезьяны как будто считали его своим и всё же в чём-то иным. Старшие самцы либо вовсе не замечали его, либо ненавидели столь злобно, что, если бы не его удивительная ловкость и быстрота да свирепое покровительство огромной Калы, его порешили бы ещё в раннем возрасте.

Самым неизменным его врагом был Тублат, но именно через Тублата, когда Тарзану было около тринадцати, преследования недругов внезапно прекратились, и его оставили в покое — за исключением тех случаев, когда кого-нибудь из них охватывал один из тех странных, диких припадков безумной ярости, что нападают на самцов многих свирепейших зверей джунглей. Тогда никто не был в безопасности.

В тот день, когда Тарзан утвердил своё право на уважение, племя собралось вокруг небольшого природного амфитеатра, который джунгли оставили свободным от своих цепких лиан и ползучих растений в ложбине среди невысоких холмов.

Открытое пространство было почти круглым. Со всех сторон вздымались могучие исполины нетронутого леса, а между огромными стволами так плотно сомкнулся спутанный подлесок, что попасть на маленькую ровную арену можно было лишь по верхним ветвям деревьев.

Здесь, в безопасности от помех, племя часто собиралось. В центре амфитеатра стоял один из тех странных земляных барабанов, что человекообразные обезьяны строят для своих причудливых обрядов, звуки которых люди слыхали в глухих дебрях джунглей, но которых никто никогда не видел.

Многие путешественники видали барабаны больших обезьян, а иные слыхали и звуки их боя, и шум дикого, жуткого веселья этих первых владык джунглей, но Тарзан, лорд Грейсток, — несомненно, единственный человек, когда-либо принявший участие в яростной, безумной, пьянящей оргии Дум-Дума.

От этого первобытного действа, вне всякого сомнения, произошли все обряды и церемонии современной церкви и государства, ибо на протяжении бессчётных веков, в глубине времён, за самыми дальними рубежами зарождающегося человечества наши свирепые, косматые предки плясали обряды Дум-Дума под звуки своих земляных барабанов, под ярким светом тропической луны, в чаще могучих джунглей, что и поныне стоят неизменными, как стояли в ту давно забытую ночь в тусклых, невообразимых далях давно умершего прошлого, когда наш первый лохматый пращур соскочил с качающейся ветви и легко опустился на мягкий дёрн первого места сходбища.

В тот день, когда Тарзан обрёл избавление от преследований, безжалостно шедших за ним двенадцать из тринадцати прожитых им лет, племя, насчитывавшее теперь добрую сотню голов, безмолвно проследовало по нижнему ярусу лесных деревьев и бесшумно опустилось на дно амфитеатра.

Обряды Дум-Дума отмечали важные события в жизни племени — победу, захват пленника, убийство какого-нибудь крупного свирепого обитателя джунглей, смерть или воцарение владыки — и совершались с установленной торжественностью.

Ныне поводом было убийство громадной обезьяны, члена другого племени, и, когда сородичи Керчака вступили на арену, стало видно двух могучих самцов, несших между собою тело побеждённого.

Они опустили свою ношу перед земляным барабаном и присели рядом с нею стражами, тогда как прочие члены общины свернулись в травяных закутках, чтобы поспать, покуда восход луны не подаст знак к началу их дикарской оргии.

Часами в маленькой прогалине царила совершенная тишина, нарушаемая лишь нестройными криками ярко оперённых попугаев да визгом и щебетом тысяч лесных птиц, что беспрестанно порхали среди пёстрых орхидей и пламенеющих соцветий, гирляндами свисавших с бесчисленных, поросших мхом ветвей лесных владык.

Наконец, когда на джунгли опустилась тьма, обезьяны зашевелились и вскоре образовали большой круг вокруг земляного барабана. Самки и детёныши присели тонкой линией по внешнему краю круга, а прямо перед ними выстроились взрослые самцы. Перед барабаном сидели три старые самки, каждая вооружённая узловатым суком в пятнадцать-восемнадцать дюймов длиной.

Медленно и тихо принялись они постукивать по гулкой поверхности барабана, едва первые бледные лучи восходящей луны посеребрили окружавшие верхушки деревьев.

По мере того как свет в амфитеатре разгорался, самки учащали удары и усиливали их, покуда вскоре дикий, ритмичный грохот не разлился по великим джунглям на многие мили во все стороны. Огромные свирепые звери замирали на охоте, навострив уши и подняв головы, чтобы вслушаться в глухой рокот, возвещавший о Дум-Думе обезьян.

Порой кто-нибудь из них отзывался пронзительным визгом или раскатистым рыком на свирепый гвалт человекообразных, но ни один не решался подойти, чтобы разузнать или напасть, ибо огромные обезьяны, собравшиеся во всей мощи своего числа, наполняли сердца лесных соседей глубоким почтением.

Когда грохот барабана поднялся до почти оглушительной силы, Керчак прыгнул на открытое пространство между сидящими самцами и барабанщицами.

Выпрямившись во весь рост, он далеко запрокинул голову и, глядя прямо в глаза восходящей луне, забил себя по груди огромными мохнатыми лапами и издал свой жуткий ревущий вопль.

Раз — другой — третий раздался этот ужасающий крик над кишащей жизнью пустыней того невыразимо живого и вместе с тем немыслимо мёртвого мира.

Затем, пригнувшись, Керчак бесшумно заскользил по краю открытого круга, широко обходя мёртвое тело, лежавшее перед барабаном-алтарём, но, проходя мимо, не сводил своих маленьких, свирепых, злобных, красных глаз с трупа.

Тогда другой самец вскочил на арену и, повторяя жуткие крики своего короля, крадучись двинулся вслед за ним. За ним последовал ещё один, и ещё, друг за другом, покуда джунгли не наполнились почти беспрерывными переливами их кровожадных воплей.

То был вызов и охота.

Когда все взрослые самцы вплелись в тонкую вереницу кружащихся плясунов, началось нападение.

Керчак, схватив огромную дубину из груды, что была заранее сложена для этой цели, яростно ринулся на мёртвую обезьяну и нанёс трупу сокрушительный удар, испуская при этом рычание и рёв битвы. Грохот барабана усилился, участились и удары, и воины, каждый приближаясь к жертве охоты и обрушивая на неё свою дубину, вливались в безумный вихрь Пляски Смерти.

Тарзан был одним из этой дикой, скачущей орды. Его смуглое, покрытое струйками пота, мускулистое тело, поблёскивающее в лунном свете, казалось гибким и грациозным среди грубых, неуклюжих, мохнатых зверей вокруг.

Никто не крался украдкой лучше него в этой мнимой охоте, никто не был свирепее его в дикой ярости нападения, никто не взлетал так высоко в воздух в Пляске Смерти.

По мере того как шум и стремительность барабанных ударов нарастали, плясуны словно пьянели от дикого ритма и первобытных воплей. Прыжки их и скачки становились всё выше, с оскаленных клыков капала слюна, а губы и грудь покрывались хлопьями пены.

Полчаса длилась эта жуткая пляска, покуда по знаку Керчака грохот барабанов не смолк и барабанщицы поспешно не шмыгнули сквозь вереницу плясунов к внешнему кольцу сидевших зрителей. Тогда, как один, самцы стремглав бросились на то, что их страшные удары превратили в кровавое мохнатое месиво.

Мясо редко попадало им в пасть в таком количестве, чтобы насытиться, а потому достойным завершением их дикого разгула был вкус свежеубитой плоти, и именно к пожиранию своего недавнего врага они теперь обратили своё внимание.

Огромные клыки вонзались в тушу, отрывая громадные куски, причём сильнейшие из обезьян доставали себе самые лакомые части, тогда как более слабые кружили по краю дерущейся, рычащей стаи, выжидая случая юркнуть внутрь и выхватить оброненный кусочек или стянуть оставшуюся кость, покуда всё не растащили.

Тарзан больше, чем обезьяны, жаждал и нуждался в мясе. Происходя из рода мясоедов, он, как ему думалось, ни разу в жизни не утолил своего голода по животной пище; и потому теперь его проворное маленькое тело извивалось, пробираясь в самую гущу борющихся, раздирающих добычу обезьян в стремлении заполучить долю, которую его силы не позволили бы ему добыть иначе.

На боку у него висел охотничий нож неведомого отца в ножнах, что он смастерил сам, по образцу тех, какие видел на картинках в своих драгоценных книгах.

Наконец он добрался до быстро исчезавшего пиршества и своим острым ножом отхватил куда более щедрую долю, чем надеялся, — целое мохнатое предплечье, торчавшее из-под ног могучего Керчака, который был так занят увековечением царственного права на обжорство, что не заметил этого оскорбления величества.

Так маленький Тарзан выбрался из-под борющейся груды тел, крепко прижимая к груди свою жуткую добычу.

Среди тех, кто безуспешно кружил по окраине пирующих, был старый Тублат. Он был из первых у трапезы, но отступил с изрядной долей, чтобы поесть в тишине, а теперь пробивался обратно за добавкой.

Вот так он и приметил Тарзана, когда мальчишка выбирался из царапающей, толкающейся толпы, крепко прижимая к телу то самое мохнатое предплечье.

Маленькие, близко посаженные, налитые кровью свиные глазки Тублата метнули злобные вспышки ненависти, едва упав на предмет его отвращения. Была в них и алчность к тому лакомому куску, что нёс мальчик.

Но Тарзан столь же быстро заметил своего заклятого врага и, угадав, что задумает огромный зверь, проворно отскочил в сторону самок и детёнышей, надеясь укрыться среди них. Однако Тублат гнался за ним по пятам, так что у него не было возможности отыскать укромное место, и он понял, что спастись будет нелегко.

Стремительно кинулся он к окружавшим деревьям и ловким прыжком ухватился одной рукой за нижний сук, а затем, перехватив ношу зубами, быстро полез вверх, а Тублат неотступно следовал за ним.

Всё выше и выше взбирался он, к качающейся вершине высокого лесного исполина, куда его грузный преследователь не осмеливался последовать. Там он и уселся, осыпая насмешками и оскорблениями бушующего, покрытого пеной зверя пятьюдесятью футами ниже.

И тогда Тублат обезумел.

С леденящими душу визгами и рёвом он ринулся на землю, в самую гущу самок и детёнышей, вонзая свои огромные клыки в дюжину тоненьких шеек и вырывая большие куски из спин и груди самок, попадавших ему в лапы.

В ярком лунном свете Тарзан наблюдал за всей этой бешеной вакханалией ярости. Он видел, как самки и детёныши бросились в спасительные ветви деревьев. Затем огромные быки в центре арены ощутили на себе могучие клыки своего обезумевшего собрата и, как один, растворились в чёрных тенях нависшего леса.

В амфитеатре не осталось никого, кроме Тублата и запоздалой самки, что стремглав бежала к дереву, где сидел Тарзан, а по пятам за нею несся страшный Тублат.

То была Кала, и, едва Тарзан увидел, что Тублат её настигает, он с быстротой падающего камня посыпался с ветки на ветку навстречу приёмной матери.

И вот она уже под нависшими сучьями, а над нею припал Тарзан, ожидая исхода погони.

Она взметнулась в воздух, хватаясь за низко свисавшую ветвь, но почти над самой головой Тублата — так близко он её нагнал. Теперь она была бы в безопасности, но раздался треск, ветвь надломилась и обрушила её прямо на голову Тублата, сбив его наземь.

Оба вскочили в тот же миг, но как ни проворны они были, Тарзан оказался проворнее, так что разъярённый бык очутился лицом к лицу с человеческим детёнышем, вставшим между ним и Калой.

Ничто не могло бы лучше устроить свирепого зверя, и с торжествующим рёвом он бросился на маленького лорда Грейстока. Но клыки его так и не сомкнулись на этой смуглой плоти.

Мускулистая рука метнулась вперёд и сжала мохнатое горло, а другая раз десять вонзила острый охотничий нож в широкую грудь. С быстротой молнии сыпались удары и прекратились лишь тогда, когда Тарзан почувствовал, как обмякшее тело оседает под ним.

Когда труп скатился наземь, Тарзан из племени обезьян поставил ногу на шею своего заклятого врага и, подняв глаза к полной луне, запрокинул свою свирепую юную голову и издал дикий и страшный клич своего народа.

Один за другим сородичи спускались из своих древесных убежищ и образовали круг вокруг Тарзана и его поверженного врага. Когда все собрались, Тарзан повернулся к ним.

— Я — Тарзан, — вскричал он. — Я великий убийца. Пусть все чтут Тарзана из племени обезьян и Калу, его мать. Нет среди вас никого, кто был бы столь же могуч, как Тарзан. Пусть остерегутся его враги.

Глядя прямо в злобные, красные глаза Керчака, юный лорд Грейсток забил себя в могучую грудь и вновь испустил свой пронзительный клич вызова.