第6章 共28章

Глава VI. Битвы джунглей

Скитания племени часто приводили его к запертой безмолвной хижине у маленькой, укрытой сушей бухты. Для Тарзана это место было неиссякаемым источником тайны и радости.

Он заглядывал в занавешенные окна или, взобравшись на крышу, всматривался в чёрную глубину дымохода, тщетно пытаясь разгадать неведомые чудеса, скрытые за этими крепкими стенами.

Его детское воображение рисовало внутри удивительных существ, и сама невозможность проникнуть туда стократно усиливала его желание это сделать.

Он мог часами лазить по крыше и окнам, отыскивая путь внутрь, но на дверь обращал мало внимания, ибо она казалась ему такой же прочной, как и стены.

И вот в следующее посещение этих мест, вскоре после приключения со старой Сабор, приближаясь к хижине, Тарзан заметил, что издали дверь выглядит отдельной частью стены, в которую она вделана, и впервые ему пришло в голову, что именно она может оказаться тем входом, который так долго от него ускользал.

Он был один — как это часто бывало, когда он наведывался к хижине, ибо обезьяны не любили её; рассказ о громовой палке за эти десять лет ничуть не потускнел в пересказах и окружил покинутое жилище белого человека атмосферой жути и ужаса для всех человекообразных.

Историю его собственной связи с этой хижиной ему никогда не рассказывали. Язык обезьян был так беден словами, что они мало могли поведать об увиденном там, не имея слов, чтобы точно описать ни странных людей, ни их вещи, и потому задолго до того, как Тарзан подрос настолько, чтобы понимать, племя уже забыло об этом.

Лишь смутно и туманно Кала объяснила ему, что его отец был странной белой обезьяной, но он не знал, что Кала не родная ему мать.

И вот в этот день он направился прямо к двери и провёл долгие часы, изучая её и возясь с петлями, ручкой и щеколдой. Наконец он наткнулся на верное сочетание, и дверь со скрипом распахнулась перед его изумлёнными глазами.

Несколько минут он не решался войти, но в конце концов, когда глаза его привыкли к тусклому свету внутри, медленно и осторожно переступил порог.

Посреди пола лежал скелет, начисто лишённый плоти, а к костям ещё цеплялись заплесневелые, истлевшие клочья того, что некогда было одеждой. На кровати покоилось нечто столь же жуткое, но поменьше, а в крохотной колыбельке рядом лежало третье — совсем маленький скелетик.

На все эти следы страшной трагедии давно минувших дней маленький Тарзан обратил лишь мимолётное внимание. Дикая жизнь джунглей приучила его к виду мёртвых и умирающих зверей, и знай он, что смотрит на останки собственных отца и матери, он был бы взволнован ничуть не сильнее.

Внимание его приковала обстановка и прочее содержимое комнаты. Он тщательно осмотрел множество вещей — странные орудия и оружие, книги, бумагу, одежду — всё то немногое, что устояло перед разрушительным временем во влажном воздухе лесистого побережья.

Он открывал сундуки и шкафы, те, что не были для его скудного опыта загадкой, и там нашёл содержимое куда лучше сохранившимся.

Среди прочего он отыскал острый охотничий нож, о лезвие которого тотчас же порезал себе палец. Не смутившись, он продолжил свои опыты, обнаружив, что этой новой игрушкой можно рубить и откалывать щепки от стола и стульев.

Долго это забавляло его, но наконец, устав, он продолжил исследования. В шкафу, набитом книгами, ему попалась одна с яркими цветными картинками — то была детская иллюстрированная азбука —

«А» — это Арчер, стрелок из лука. «Б» — это Боб, малыш-непоседа.

Картинки чрезвычайно его заинтересовали.

Там было много обезьян с лицами, похожими на его собственное, а дальше в книге под буквой «М» он нашёл маленьких мартышек, вроде тех, что он каждый день видел мелькающими в ветвях своего первобытного леса. Но нигде не было изображено никого из его сородичей; во всей книге не сыскалось ни одного, кто напоминал бы Керчака, или Тублата, или Калу.

Сперва он попробовал выковырять маленькие фигурки со страниц, но вскоре понял, что они ненастоящие, хотя и не знал, что это такое, и не имел слов, чтобы их описать.

Лодки, поезда, коровы и лошади не значили для него ровным счётом ничего, но не так озадачивали, как чудны́е крохотные значки, что появлялись под цветными картинками и между ними, — он решил, что это, должно быть, какая-то странная букашка, ведь у многих из них были ножки, хотя нигде не удавалось найти ни одной с глазами и ртом. Так он впервые познакомился с буквами алфавита, а было ему уже больше десяти лет.

Разумеется, он никогда прежде не видел печатных знаков, никогда не разговаривал ни с одним живым существом, которое имело бы хоть малейшее понятие о существовании письменности, и никогда не видел, чтобы кто-нибудь читал.

Так стоит ли удивляться, что маленький мальчик совершенно терялся, силясь угадать смысл этих странных значков.

Ближе к середине книги он нашёл своего давнего врага — Сабор, львицу, а дальше — свернувшуюся кольцом Хисту, змею.

О, это было увлекательнее всего на свете! Никогда за все свои десять лет не получал он такого удовольствия. Он так увлёкся, что не заметил надвигавшихся сумерек, пока они не сгустились совсем и фигурки не расплылись.

Он поставил книгу обратно в шкаф и закрыл дверцу, ибо не хотел, чтобы кто-нибудь другой нашёл и уничтожил его сокровище, а выходя в сгущавшуюся тьму, притворил за собой большую дверь хижины так, как она была до того, как он разгадал секрет её замка; но прежде чем уйти, он заметил охотничий нож, лежавший там, где он бросил его на пол, поднял его и взял с собой, чтобы показать своим сородичам.

Не успел он сделать и десятка шагов к джунглям, как из теней низкого куста перед ним поднялась огромная фигура. Сперва он подумал, что это кто-то из его собственного племени, но в следующий же миг понял, что это Болгани, огромная горилла.

Тот был так близко, что о бегстве нечего было и думать, и маленький Тарзан понял, что должен стоять и биться за свою жизнь; ибо эти могучие звери были смертельными врагами его племени, и ни те ни другие никогда не просили и не давали пощады.

Будь Тарзан взрослым самцом-обезьяной из племени, к которому он принадлежал, он оказался бы горилле более чем достойным противником, но, будучи всего лишь маленьким английским мальчиком, пусть и невероятно мускулистым для своих лет, он не имел ни единого шанса против жестокого врага. Однако в жилах его текла кровь лучших из племени могучих бойцов, а за этим стояла выучка всей его короткой жизни среди свирепых зверей джунглей.

Он не ведал страха в нашем понимании; сердечко его билось лишь чаще — но от возбуждения и упоения опасностью. Представься ему возможность, он бы спасся бегством, но единственно потому, что рассудок говорил ему: горилле он не соперник. И поскольку разум показывал, что удачное бегство невозможно, он встретил гориллу прямо и храбро, без единого дрогнувшего мускула, без малейшего признака паники.

Более того, он встретил зверя на середине его броска, ударив по огромному телу сжатыми кулаками — столь же тщетно, как если бы муха напала на слона. Но в одной руке он всё ещё сжимал нож, найденный в хижине отца, и когда зверь, кусаясь и нанося удары, навалился на него, мальчик случайно повернул остриё к мохнатой груди. Едва нож глубоко вонзился в тело, горилла взвыла от боли и ярости.

Но за эту краткую секунду мальчик уже усвоил, на что годна его острая блестящая игрушка, так что, когда рвущий и бьющий зверь повалил его наземь, он раз за разом по самую рукоять вгонял лезвие в его грудь.

Горилла, сражаясь по обыкновению своего рода, наносила чудовищные удары раскрытой лапой и рвала могучими клыками плоть на горле и груди мальчика.

Мгновение они катались по земле в яростном исступлении схватки. Всё слабее истерзанная, окровавленная рука вонзала длинное острое лезвие, потом маленькое тело содрогнулось в судорожном рывке, застыло — и Тарзан, юный лорд Грейсток, без чувств покатился по гниющей палой листве, устилавшей его дом в джунглях.

За милю от того места, в глубине леса, племя услышало яростный вызов гориллы, и, по своему обыкновению при всякой угрозе, Керчак созвал сородичей — отчасти ради общей защиты от общего врага, ведь эта горилла могла быть лишь одной из целой стаи, а отчасти чтобы удостовериться, что все члены племени на месте.

Вскоре обнаружилось, что Тарзана нет, и Тублат решительно воспротивился тому, чтобы посылать помощь. Сам Керчак не питал приязни к странному маленькому найдёнышу, а потому прислушался к Тублату и наконец, пожав плечами, вернулся к куче листьев, служившей ему ложем.

Но Кала думала иначе; собственно говоря, едва узнав, что Тарзана нет, она уже стремительно неслась сквозь переплетённые ветви к тому месту, откуда всё ещё явственно доносились крики гориллы.

Тьма уже опустилась, и ранняя луна лила слабый свет, отбрасывавший странные, причудливые тени в густой листве леса.

Кое-где яркие лучи пробивались до самой земли, но большей частью они лишь оттеняли непроглядную, стигийскую черноту глубин джунглей.

Точно огромный призрак, бесшумно перелетала Кала с дерева на дерево; то проворно пробегала по могучей ветви, то на конце другой раскачивалась в пустоте, чтобы в своём стремительном движении ухватиться за ветвь дальнего дерева, — туда, где, как подсказывало ей знание жизни джунглей, разыгрывалась трагедия совсем недалеко впереди.

Крики гориллы возвещали, что она вступила в смертельную схватку с каким-то другим обитателем свирепого леса. Внезапно крики оборвались, и над джунглями воцарилось безмолвие смерти.

Кала не могла ничего понять, ибо голос Болгани в конце концов возвысился в муках страдания и смерти, но до неё не донеслось ни звука, по которому она могла бы определить, кто был его противником.

Что её маленький Тарзан способен одолеть огромного самца-гориллу, казалось ей невероятным, а потому, приближаясь к тому месту, откуда доносились звуки борьбы, она двигалась всё осторожнее и наконец медленно, с величайшей опаской, пробиралась по самым нижним ветвям, жадно вглядываясь в залитую лунными пятнами тьму в поисках следов сражавшихся.

Вскоре она наткнулась на них: они лежали на небольшой прогалине, прямо под ярким светом луны, — истерзанное, окровавленное тельце маленького Тарзана, а рядом огромный самец-горилла, мёртвый как камень.

С тихим вскриком Кала бросилась к Тарзану и, прижав к груди бедное, залитое кровью тельце, прислушалась, нет ли в нём признаков жизни. Слабо, но она их различила — едва уловимое биение маленького сердца.

Бережно понесла она его сквозь чернильную тьму джунглей туда, где расположилось племя, и много дней и ночей сидела возле него на страже, принося пищу и воду и отгоняя мух и прочих насекомых от его страшных ран.

О лекарствах или врачевании бедное создание ничего не знало. Она могла лишь вылизывать раны, тем содержа их в чистоте, чтобы целительная природа скорее делала своё дело.

Поначалу Тарзан ничего не ел, а лишь метался и ворочался в диком бреду горячки. Всё, чего он жаждал, — это воды, и она приносила её ему единственным доступным ей способом, набирая в собственный рот.

Ни одна человеческая мать не выказала бы более бескорыстной и самоотверженной преданности, чем это бедное дикое животное — маленькому осиротевшему найдёнышу, которого судьба вверила её попечению.

Наконец жар спал, и мальчик начал поправляться. Ни слова жалобы не сорвалось с его плотно сжатых губ, хотя боль от ран была мучительна.

Часть груди была обнажена до самых рёбер, три из которых были сломаны могучими ударами гориллы. Одна рука едва держалась, почти перекушенная гигантскими клыками, а из шеи был вырван большой кусок плоти, обнажив яремную вену, которой жестокие челюсти не задели лишь чудом.

Со стойкостью зверей, вырастивших его, он молча сносил свои страдания, предпочитая отползти от других и лежать, съёжившись, в каком-нибудь пучке высокой травы, лишь бы не выказывать свои муки перед их глазами.

Одну лишь Калу он рад был видеть подле себя, но теперь, когда ему стало лучше, она отлучалась всё дольше в поисках пищи; ибо преданное животное едва притрагивалось к еде, пока Тарзан был так плох, и оттого исхудало до тени себя прежней.