第9章 共28章

Глава IX. Человек против человека

Тарзан из племени обезьян жил своей дикой лесной жизнью, и в течение нескольких лет она мало менялась — разве что он становился сильнее и мудрее и всё больше узнавал из своих книг о тех странных мирах, что лежали где-то за пределами его первобытного леса.

Жизнь никогда не казалась ему однообразной или пресной. Всегда была Пиза, рыба, которую можно было ловить в бесчисленных ручьях и маленьких озёрах, и была Сабор со своими свирепыми сородичами, что заставляли постоянно быть настороже и придавали остроту каждому мгновению, проведённому на земле.

Часто они охотились на него, а ещё чаще он охотился на них, и хотя ни разу этим жестоким, острым когтям не удалось до него дотянуться, бывали мгновения, когда между их лапами и его гладкой кожей едва прошёл бы толстый лист.

Проворна была Сабор, львица, проворны были Нума и Шита, но Тарзан из племени обезьян был молнией.

С Тантором, слоном, он подружился. Как? Не спрашивай. Но обитателям джунглей ведомо, что во многие лунные ночи Тарзан из племени обезьян и Тантор, слон, бродили вместе, и там, где дорога была свободна, Тарзан ехал верхом, взгромоздившись высоко на могучую спину Тантора.

Немало дней за эти годы он провёл в хижине своего отца, где по-прежнему лежали, нетронутые, кости его родителей и скелет детёныша Калы. В восемнадцать лет он читал бегло и понимал почти всё, что читал в разнообразных томах на полках.

Умел он и писать — печатными буквами, быстро и разборчиво, но письменного шрифта так и не освоил: хотя среди его сокровищ и было несколько прописей, в хижине оказалось так мало написанного от руки английского текста, что он не видел смысла возиться с этой другой формой письма, хотя и мог, с трудом, разбирать её.

Итак, в восемнадцать лет мы застаём его юным английским лордом, который не умел говорить по-английски и всё же умел читать и писать на своём родном языке. Ни разу не видел он ни единого человеческого существа, кроме себя самого, ибо небольшую область, где кочевало его племя, не орошала ни одна большая река, которая принесла бы сюда диких туземцев из глубины материка.

С трёх сторон её отгораживали высокие холмы, с четвёртой — океан. Она кишела львами, леопардами и ядовитыми змеями. Её нетронутые лабиринты сплетённых джунглей ещё не заманили ни одного отважного первопроходца из числа тех человеческих зверей, что жили за её рубежами.

Но однажды, когда Тарзан из племени обезьян сидел в хижине своего отца, погружённый в тайны новой книги, вековая безопасность его джунглей была нарушена навсегда.

На дальней восточной границе странная вереница потянулась гуськом через гребень невысокого холма.

Впереди шли пятьдесят чернокожих воинов, вооружённых тонкими деревянными копьями с наконечниками, закалёнными на медленном огне, длинными луками и отравленными стрелами. За спинами у них висели овальные щиты, в носах торчали огромные кольца, а из курчавой шерсти на головах вздымались пучки ярких перьев.

Поперёк лбов у них были вытатуированы три параллельные цветные линии, а на каждой груди — три концентрических круга. Их жёлтые зубы были заострены напильником, а огромные оттопыренные губы ещё сильнее подчёркивали низменную, звериную грубость их облика.

За ними шли несколько сотен женщин и детей; женщины несли на головах громоздкую поклажу — котлы, домашнюю утварь и слоновую кость. В хвосте двигалась сотня воинов, во всём подобных передовому отряду.

О том, что нападения с тыла они боялись куда больше, чем неведомых врагов, могущих таиться впереди, свидетельствовало само построение колонны; и так оно и было, ибо они бежали от солдат белого человека, которые так изводили их поборами каучука и слоновой кости, что однажды они восстали против своих поработителей и перебили белого офицера и небольшой отряд его чёрных солдат.

Много дней они объедались мясом, но в конце концов явился более сильный отряд войск и ночью обрушился на их деревню, чтобы отомстить за смерть товарищей.

В ту ночь чёрные солдаты белого человека вдоволь наелись мяса, а этот жалкий остаток некогда могучего племени крадучись ускользнул в мрачные джунгли — навстречу неведомому и свободе.

Но то, что означало свободу и стремление к счастью для этих диких чернокожих, для многих диких обитателей их нового пристанища обернулось ужасом и гибелью.

Три дня маленькая вереница медленно двигалась через самое сердце этого неведомого и нехоженого леса, пока наконец, рано утром на четвёртый день, они не набрели на небольшой участок близ берегов маленькой реки, который казался менее густо заросшим, чем всё, что попадалось им до сих пор.

Здесь они принялись строить новую деревню, и через месяц была расчищена большая поляна, возведены хижины и частоколы, посажены бананы, ямс и маис, и они зажили прежней жизнью на новом месте. Здесь не было ни белых людей, ни солдат, ни каучука, ни слоновой кости, которые надо было бы добывать для жестоких и неблагодарных надсмотрщиков.

Прошло несколько лун, прежде чем чернокожие отважились углубиться в земли, окружавшие их новую деревню. Несколько человек уже пали жертвой старой Сабор, а поскольку джунгли так кишели этими свирепыми и кровожадными кошками, а также львами и леопардами, чёрные воины не решались далеко отходить от безопасности своих частоколов.

Но однажды Кулонга, сын старого царя Мбонги, забрёл далеко на запад, в густые дебри. Осторожно ступал он, держа наготове тонкое копьё и крепко сжимая в левой руке длинный овальный щит, прижатый к гладкому чёрному телу.

За спиной у него был лук, а в колчане на щите — множество тонких, прямых стрел, обильно смазанных густым, тёмным, смолистым составом, что делал смертельным даже самый крохотный их укол.

Ночь застала Кулонгу вдали от частоколов деревни его отца, но он по-прежнему держал путь на запад; забравшись в развилку большого дерева, он соорудил грубый настил и свернулся клубком, чтобы уснуть.

В трёх милях к западу спало племя Керчака.

Рано на следующее утро обезьяны зашевелились, двигаясь через джунгли в поисках пищи. Тарзан, по своему обыкновению, вёл поиски в направлении хижины, так что, неспешно охотясь по пути, он успевал набить желудок к тому времени, как добирался до берега.

Обезьяны разбрелись по одной, по двое и по трое во все стороны, но всегда оставались в пределах слышимости сигнала тревоги.

Кала медленно двигалась вдоль слоновьей тропы на восток и была поглощена тем, что переворачивала гнилые ветви и брёвна в поисках сочных жуков и грибов, когда слабейшая тень странного шума заставила её испуганно насторожиться.

На пятьдесят ярдов впереди тропа тянулась прямо, и в этом лиственном туннеле она увидела крадущуюся фигуру странного и грозного существа.

Это был Кулонга.

Кала не стала дожидаться, чтобы разглядеть больше, — она повернулась и быстро двинулась обратно по тропе. Она не бежала, но, по обыкновению своего племени, когда её не разъярили, старалась скорее избежать врага, чем спасаться от него.

Следом за ней шёл Кулонга. Вот оно, мясо. Он может сделать добычу и славно попировать сегодня. Он спешил вперёд, занеся копьё для броска.

На повороте тропы он снова увидел её на очередном прямом отрезке. Рука с копьём отошла далеко назад, мышцы молниеносно перекатились под гладкой кожей. Рука рванулась вперёд, и копьё понеслось к Кале.

Неудачный бросок. Оно лишь чиркнуло её по боку.

С криком ярости и боли обезьяна обернулась к своему мучителю. В тот же миг деревья затрещали под тяжестью её спешащих сородичей, которые стремительно раскачивались к месту переполоха в ответ на вопль Калы.

Едва она бросилась в атаку, Кулонга сорвал с плеча лук и с почти немыслимой быстротой наложил стрелу. Оттянув древко далеко назад, он всадил отравленный снаряд прямо в сердце огромной человекообразной.

С жутким воплем Кала рухнула ничком на глазах у ошеломлённых членов своего племени.

Рыча и визжа, обезьяны ринулись к Кулонге, но осторожный дикарь уже мчался прочь по тропе, точно испуганная антилопа.

Он кое-что знал о свирепости этих диких, волосатых людей, и единственным его желанием было положить между собой и ними как можно больше миль.

Они гнались за ним, несясь по деревьям, немалое расстояние, но в конце концов одна за другой обезьяны бросили погоню и вернулись к месту трагедии.

Ни одна из них прежде не видела человека, кроме Тарзана, и потому они смутно недоумевали, что за странное существо могло вторгнуться в их джунгли.

На далёком берегу, у маленькой хижины, Тарзан услышал слабые отголоски схватки и, поняв, что в племени случилось нечто серьёзное, стремительно поспешил в сторону этого звука.

Прибыв, он застал всё племя собравшимся и галдящим вокруг мёртвого тела своей убитой матери.

Горе и гнев Тарзана не знали границ. Снова и снова он оглашал округу своим ужасающим боевым кличем. Он бил себя сжатыми кулаками в могучую грудь, а потом упал на тело Калы и разрыдался в жалобной скорби своего одинокого сердца.

Потерять единственное существо во всём его мире, что когда-либо выказывало ему любовь и привязанность, было величайшей трагедией, какую он когда-либо знал.

Пусть Кала была свирепой и безобразной обезьяной! Для Тарзана она была доброй, она была прекрасной.

На неё он, сам того не сознавая, изливал всё то благоговение, почтение и любовь, какие обычный английский мальчик питает к родной матери. Другой он никогда не знал, и потому Кале было отдано, пусть безмолвно, всё то, что принадлежало бы прекрасной и милой леди Элис, останься она в живых.

После первого взрыва горя Тарзан овладел собой и, расспросив тех членов племени, что были свидетелями убийства Калы, узнал всё, что мог передать их скудный запас слов.

Однако этого ему было достаточно. Из этого он узнал о странной, безволосой, чёрной обезьяне с перьями, растущими на голове, что метнула смерть с тонкой ветки, а затем побежала с быстротой Бары, оленя, в сторону восходящего солнца.

Тарзан больше не медлил — прыгнув в ветви деревьев, он стремительно понёсся через лес. Он знал изгибы слоновьей тропы, по которой бежал убийца Калы, и потому напрямик пробирался сквозь джунгли, чтобы перехватить чёрного воина, который явно следовал извилистыми петлями тропы.

На боку у него висел охотничий нож его неведомого отца, а через плечи были перекинуты витки его собственной длинной верёвки. Через час он снова вышел на тропу и, спустившись на землю, тщательно осмотрел почву.

В мягкой грязи на берегу крохотного ручейка он нашёл следы, какие во всех джунглях умел оставлять он один, но гораздо крупнее его собственных. Сердце его учащённо забилось. Неужели он идёт по следу ЧЕЛОВЕКА — одного из своей расы?

Отпечатки шли двумя цепочками, направленными в противоположные стороны. Значит, его добыча уже прошла здесь на обратном пути по тропе. Пока он разглядывал более свежий след, крохотная частица земли осыпалась с внешнего края одного из отпечатков на дно его неглубокой ямки — ага, след совсем свежий, его добыча, должно быть, прошла лишь мгновение назад.

Тарзан снова взметнулся на деревья и с проворной бесшумностью понёсся высоко над тропой.

Едва он покрыл милю, как наткнулся на чёрного воина, стоявшего на маленькой открытой полянке. В руке у того был тонкий лук, к которому он приложил одну из своих несущих смерть стрел.

Напротив него, через маленькую поляну, стоял Хорта, кабан, с опущенной головой и покрытыми пеной клыками, готовый броситься в атаку.

Тарзан с изумлением смотрел на странное существо под собой — так похожее на него сложением и всё же столь непохожее лицом и цветом. Его книги изображали негра, но как непохож был тусклый, мёртвый оттиск на это лоснящееся создание из чёрного дерева, трепещущее жизнью.

Когда человек стоял там с туго натянутым луком, Тарзан узнал в нём не столько негра, сколько Лучника из своей книжки с картинками —

«A» — это Archer, Лучник.

Как удивительно! Тарзан едва не выдал своё присутствие в глубоком волнении от своего открытия.

Но внизу под ним начали разворачиваться события. Жилистая чёрная рука оттянула древко далеко назад; Хорта, кабан, бросился в атаку, и тогда чёрный спустил маленькую отравленную стрелу, и Тарзан увидел, как она понеслась со скоростью мысли и вонзилась в щетинистую шею кабана.

Едва древко сорвалось с лука, как Кулонга уже приладил к нему другое, но Хорта, кабан, налетел на него так быстро, что он не успел выстрелить. Одним прыжком чёрный перескочил прямо через несущегося зверя и, повернувшись с невероятной быстротой, всадил вторую стрелу в спину Хорты.

Затем Кулонга вскочил на ближнее дерево.

Хорта развернулся, чтобы вновь броситься на врага; он сделал десяток шагов, потом пошатнулся и повалился на бок. Мгновение его мышцы напрягались и судорожно расслаблялись, потом он замер.

Кулонга спустился с дерева.

Ножом, что висел у него на боку, он вырезал несколько крупных кусков из туши кабана, а посреди тропы развёл костёр, зажарил и съел, сколько захотел. Остальное он бросил там, где оно лежало.

Тарзан был увлечённым зрителем. Желание убить яростно горело в его диком сердце, но желание узнать было ещё сильнее. Он немного последует за этим дикарём и выяснит, откуда тот пришёл. Убить его он сможет и потом, на досуге, когда лук и смертоносные стрелы будут отложены в сторону.

Когда Кулонга закончил трапезу и скрылся за близким поворотом тропы, Тарзан тихо спустился на землю. Своим ножом он отсёк множество полос мяса от туши Хорты, но жарить их не стал.

Он видел огонь, но лишь тогда, когда Ара, молния, уничтожала какое-нибудь большое дерево. То, что любое существо джунглей способно породить эти красно-жёлтые клыки, что пожирали дерево и оставляли за собой лишь тонкую пыль, чрезвычайно удивило Тарзана, и почему чёрный воин испортил свою вкусную трапезу, погрузив её в этот губительный жар, было ему совершенно непонятно. Возможно, Ара был другом, с которым Лучник делил свою пищу.

Но как бы там ни было, Тарзан не собирался портить хорошее мясо столь безрассудным образом, а потому проглотил изрядное количество сырой плоти, зарыв остаток туши подле тропы, где мог бы найти его на обратном пути.

А после лорд Грейсток вытер жирные пальцы о свои голые бёдра и вновь пустился по следу Кулонги, сына Мбонги, царя; в это самое время в далёком Лондоне другой лорд Грейсток, младший брат отца истинного лорда Грейстока, отсылал на кухню клуба свои отбивные, ибо они были недостаточно прожарены, а окончив трапезу, окунал кончики пальцев в серебряную чашу с душистой водой и вытирал их лоскутом белоснежного камчатного полотна.

Весь день Тарзан следовал за Кулонгой, паря над ним в ветвях, точно некий злобный дух. Ещё дважды видел он, как тот пускает свои губительные стрелы — раз в Данго, гиену, и другой раз в Ману, обезьяну. И в том, и в другом случае животное умирало почти мгновенно, ибо яд Кулонги был очень свеж и очень смертоносен.

Тарзан немало размышлял об этом чудесном способе умерщвления, медленно перебираясь с ветки на ветку на безопасном расстоянии позади своей добычи. Он знал, что один лишь крошечный укол стрелы не мог бы так быстро отправить на тот свет этих диких обитателей джунглей, которых нередко рвали, царапали и бодали самым ужасным образом в схватках с соседями по джунглям, и всё же они, как правило, оправлялись от ран.

Нет, в этих крошечных деревянных щепках, что несли смерть от одной лишь царапины, крылось нечто таинственное. Он должен был в этом разобраться.

В ту ночь Кулонга спал в развилке могучего дерева, а высоко над ним притаился Тарзан из племени обезьян.

Проснувшись, Кулонга обнаружил, что лук и стрелы его исчезли. Чёрного воина охватили ярость и страх, но страха было больше, чем ярости. Он обшарил землю под деревом и обшарил дерево над землёй; но не нашёл ни следа лука, ни стрел, ни ночного грабителя.

Кулонгу обуяла паника. Копьё своё он метнул в Калу и не подобрал его; а теперь, когда лук и стрелы пропали, он остался беззащитен, если не считать единственного ножа. Единственная надежда его была в том, чтобы добраться до деревни Мбонги так скоро, как только несли бы его ноги.

В том, что дом уже недалеко, он не сомневался, а потому пустился в путь быстрой рысью.

Из огромной массы непроходимой листвы в нескольких ярдах от него возник Тарзан из племени обезьян и бесшумно заскользил следом.

Лук и стрелы Кулонги были надёжно привязаны высоко на вершине исполинского дерева, с которого острым ножом близ земли был снят клок коры, а на пятьдесят футов выше надрезанная до половины ветвь оставлена свисать. Так Тарзан метил лесные тропы и обозначал свои тайники.

Пока Кулонга продолжал свой путь, Тарзан всё приближался к нему, покуда не оказался почти над самой головой чёрного. Верёвку он теперь держал свёрнутой в правой руке; он был уже почти готов нанести удар.

Промедление вызвано было лишь тем, что Тарзану не терпелось узнать, куда направляется чёрный воин, и вскоре любопытство его было вознаграждено, ибо взорам их внезапно открылась широкая поляна, на одном краю которой лежало множество странных логовищ.

Тарзан находился прямо над Кулонгой, когда сделал это открытие. Лес обрывался внезапно, а за ним, между джунглями и деревней, простиралось на двести ярдов возделанное поле.

Тарзан должен был действовать быстро, иначе добыча ускользнула бы; но выучка всей его жизни оставляла столь малый зазор между решением и действием, когда его настигала опасность, что для тени мысли между ними попросту не оставалось места.

И потому, едва Кулонга вышел из тени джунглей, тонкая петля верёвки, извиваясь, стремительно взметнулась над ним с нижней ветви могучего дерева, что росло у самого края полей Мбонги, и не успел сын царя ступить и полудюжины шагов на поляну, как проворная петля затянулась вокруг его шеи.

Так стремительно оттащил Тарзан из племени обезьян свою добычу назад, что крик тревоги захлебнулся у Кулонги в горле. Перебирая руками, Тарзан подтягивал бьющегося чёрного, покуда тот не повис за шею в воздухе; тогда Тарзан взобрался на более толстую ветвь, увлекая всё ещё бьющуюся жертву глубоко в укрывающую зелень дерева.

Здесь он надёжно привязал верёвку к крепкому суку, а затем, спустившись, вонзил охотничий нож в сердце Кулонги. Кала была отомщена.

Тарзан внимательно осмотрел чёрного, ибо никогда прежде не видел другого человеческого существа. Нож в ножнах и пояс привлекли его взгляд; он забрал их себе. Приглянулся ему и медный браслет на щиколотке, и он перенёс его на собственную ногу.

Он рассмотрел и залюбовался татуировкой на лбу и груди. Он подивился остро сточенным зубам. Он исследовал и присвоил убор из перьев, а затем изготовился приступить к делу, ибо Тарзан из племени обезьян был голоден, а перед ним лежало мясо; мясо добычи, которую законы джунглей дозволяли ему есть.

Как нам судить его, по каким меркам — этого человека-обезьяну с сердцем, головой и телом английского джентльмена и с выучкой дикого зверя?

Тублата, которого он ненавидел и который ненавидел его, он убил в честном бою, и всё же мысль отведать плоти Тублата ни разу не пришла ему в голову. Она была бы для него столь же отвратительна, как для нас людоедство.

Но что за важная особа был этот Кулонга, чтобы его нельзя было съесть с тем же правом, что и Хорту, кабана, или Бару, оленя? Разве не был он попросту ещё одним из бесчисленных диких созданий джунглей, что охотятся друг на друга, дабы утолить муки голода?

Внезапно странное сомнение остановило его руку. Разве книги не научили его, что он человек? И разве Лучник не был тоже человеком?

Едят ли люди людей? Увы, этого он не знал. Отчего же тогда эта нерешительность? Он снова попытался приступить к делу, но приступ дурноты одолел его. Он не понимал.

Он знал лишь одно: что не может есть плоть этого чёрного человека, — и так наследственный инстинкт, древний как мир, узурпировал власть над его непросвещённым разумом и спас его от нарушения всемирного закона, о самом существовании которого он не ведал.

Он быстро опустил тело Кулонги на землю, снял петлю и снова взобрался на деревья.