第21章 共29章

Глава XX. На фабрике атмосферы

Два дня прождал я там Кантоса Кана, но он так и не пришёл, и тогда я двинулся пешком на северо-запад, к тому месту, где, по его словам, пролегал ближайший водный путь. Всей моей пищей было растительное молоко тех самых растений, что столь щедро отдавали эту бесценную влагу.

Две долгие недели скитался я, спотыкаясь в ночи и держа путь лишь по звёздам, а днём прячась за какой-нибудь выступающей скалой или среди редких холмов, что попадались на пути. Несколько раз на меня нападали дикие звери — странные, безобразные твари, что бросались на меня из темноты, так что мне приходилось постоянно сжимать в руке длинный меч, готовясь к встрече с ними. Обыкновенно моя странная, недавно обретённая телепатическая способность предупреждала меня загодя, но однажды я оказался поверженным на землю, с яростными клыками у самой сонной артерии и косматой мордой, прижавшейся вплотную к моему лицу, прежде чем успел даже понять, что мне грозит опасность.

Что за существо навалилось на меня, я не знал, но чувствовал, что оно велико, тяжело и многолапо. Мои руки сомкнулись на его глотке прежде, чем клыки успели вонзиться мне в шею, и медленно я отжимал от себя косматую морду, стискивая пальцы тисками на его дыхательном горле.

Так лежали мы без единого звука: зверь напрягал все силы, чтобы дотянуться до меня ужасными клыками, а я силился удержать хватку и задушить его, не подпуская к своему горлу. Медленно руки мои поддавались в этой неравной борьбе, и дюйм за дюймом горящие глаза и блестящие бивни моего противника подползали ближе, покуда — когда косматая морда вновь коснулась моей — я не понял, что всё кончено. И тут из окружавшей тьмы живой смертоносной глыбой обрушилось нечто прямо на тварь, что придавила меня к земле. Оба покатились по мху с рычанием, раздирая и терзая друг друга самым страшным образом, но всё было кончено скоро, и мой спаситель стоял, склонив голову, над горлом мёртвого существа, которое едва не убило меня.

Ближняя луна, внезапно взлетев над горизонтом и озарив барсумский пейзаж, показала мне, что мой спаситель — Вула, но откуда он взялся и как отыскал меня, я решительно не понимал. Что я обрадовался его обществу — нечего и говорить, но радость от встречи омрачалась тревогой о причине, по которой он покинул Дею Торис. Лишь её смерть, был я уверен, могла объяснить его отлучку от неё — столь верен, знал я, был он моим приказам.

При свете сиявших теперь во всём блеске лун я увидел, что он стал лишь тенью прежнего себя, и, когда он отвернулся от моей ласки и принялся жадно пожирать мёртвую тушу у моих ног, я понял, что бедняга наполовину умирает с голоду. Сам я находился в немногим лучшем положении, но не мог заставить себя есть сырое мясо, а развести огонь мне было нечем. Когда Вула закончил свою трапезу, я вновь пустился в утомительное и, казалось, нескончаемое скитание в поисках неуловимого водного пути.

На рассвете пятнадцатого дня моих поисков я с несказанной радостью увидел высокие деревья, что означали цель моих странствий. Около полудня я устало притащился к воротам огромного здания, которое покрывало, пожалуй, около четырёх квадратных миль и вздымалось на двести футов в высоту. В могучих стенах не было иного проёма, кроме крохотной двери, у которой я и опустился в изнеможении, и не было вокруг ни малейшего признака жизни.

Я не мог найти ни звонка, ни иного способа возвестить о своём присутствии обитателям этого места, разве что маленькое круглое отверстие в стене подле двери служило этой цели. Оно было размером с грифель карандаша, и, подумав, что оно, быть может, вроде переговорной трубки, я приложил к нему рот и уже собирался позвать в него, когда оттуда раздался голос, вопрошавший, кто я такой, откуда и с каким делом.

Я объяснил, что бежал от уорхунов и умираю от голода и изнеможения.

— На тебе металл зелёного воина, и следует за тобой калот, однако сложением ты подобен красному человеку. Цветом же ты ни зелёный, ни красный. Во имя девятого луча, что ты за создание?

— Я друг красных людей Барсума, и я умираю с голоду. Во имя человечности, впусти нас, — ответил я.

Вскоре дверь начала отступать передо мной, покуда не ушла в стену на пятьдесят футов, затем остановилась и легко скользнула влево, открыв короткий, узкий коридор из бетона, в дальнем конце которого была другая дверь, во всём подобная той, что я только что миновал. Не было видно ни души, однако едва мы прошли первую дверь, как она мягко скользнула на место позади нас и стремительно отступила в изначальное своё положение в передней стене здания. Когда дверь ушла в сторону, я заметил её огромную толщину — добрых двадцать футов, а когда она вновь заняла своё место, затворившись за нами, огромные стальные цилиндры опустились с потолка позади неё и вошли нижними концами в отверстия, углублённые в полу.

Вторая и третья двери отступили передо мной и скользнули в сторону, как и первая, прежде чем я достиг большого внутреннего покоя, где нашёл яства и питьё, расставленные на огромном каменном столе. Голос велел мне утолить голод и накормить моего калота, и, пока я был этим занят, невидимый хозяин подверг меня строгому и дотошному допросу.

— Речи твои весьма примечательны, — сказал голос, завершив расспросы, — но ты, очевидно, говоришь правду, и столь же очевидно, что ты не с Барсума. Я вижу это по строению твоего мозга, странному расположению внутренних органов, а также форме и величине твоего сердца.

— Ты видишь меня насквозь? — воскликнул я.

— Да, я вижу всё, кроме твоих мыслей, а будь ты барсумцем, я прочёл бы и их.

Затем в дальнем конце покоя отворилась дверь, и странный, иссохший человечек, похожий на маленькую мумию, направился ко мне. На нём был лишь один предмет одежды или украшения — маленький золотой ошейник, с которого свисало на грудь огромное украшение величиной с обеденную тарелку, сплошь усыпанное громадными алмазами, за исключением самого центра, где помещался странный камень дюйм в поперечнике, испускавший девять различных и отчётливых лучей: семь цветов нашего земного спектра и два прекрасных луча, для меня новых и безымянных. Я не в силах описать их, как не смог бы ты описать красный цвет слепому. Знаю лишь, что они были красоты необычайной.

Старик сидел и беседовал со мной часами, и самое странное в нашем общении было то, что я мог прочесть всякую его мысль, тогда как он не мог постичь ни йоты в моём разуме, пока я не заговаривал.

Я не открыл ему своей способности улавливать движения его мысли и таким образом узнал многое, что впоследствии оказалось для меня бесценным и о чём я никогда не проведал бы, заподозри он мою странную силу, ибо марсиане столь совершенно владеют своим мыслительным механизмом, что способны направлять мысли с полнейшей точностью.

Здание, в котором я оказался, содержало машины, производившие ту искусственную атмосферу, что поддерживает жизнь на Марсе. Тайна всего процесса заключалась в применении девятого луча — одного из тех прекрасных сияний, что, как я заметил, исходили от великого камня в диадеме моего хозяина.

Этот луч отделяется от прочих лучей солнца при помощи тонко настроенных приборов, установленных на крыше огромного здания, три четверти которого отведены под хранилища, где девятый луч и содержится. Затем этот продукт обрабатывается электричеством — вернее, в него вводятся определённые доли очищенных электрических колебаний, — а полученное вещество нагнетается к пяти главным воздушным центрам планеты, где, высвобождаясь и соприкасаясь с эфиром пространства, превращается в атмосферу.

В огромном здании всегда хранится достаточный запас девятого луча, чтобы поддерживать нынешнюю марсианскую атмосферу в течение тысячи лет, и единственное опасение, как поведал мне мой новый друг, состояло в том, что какая-нибудь беда может приключиться с нагнетательными механизмами.

Он провёл меня во внутренний покой, где я узрел батарею из двадцати радиевых насосов, любой из которых способен был в одиночку снабжать атмосферным составом весь Марс. Восемьсот лет, сказал он мне, следил он за этими насосами, что работают поочерёдно, по одному в сутки кряду — чуть более двадцати четырёх с половиной земных часов. У него есть один помощник, который делит с ним вахту. Полмарсианского года — около трёхсот сорока четырёх наших дней — каждый из этих людей проводит в одиночестве в этом огромном, уединённом заведении.

Всякого красного марсианина с самого раннего детства обучают началам производства атмосферы, но лишь двое разом когда-либо владеют тайной входа в великое здание, которое, будучи возведено со стенами в сто пятьдесят футов толщиной, совершенно неприступно, а крыша его защищена от нападения с воздушных судов стеклянным покровом в пять футов толщиной.

Единственное нападение, которого они опасаются, — со стороны зелёных марсиан или какого-нибудь помешавшегося красного человека, ибо все барсумцы сознают, что само существование всякой формы жизни на Марсе зависит от бесперебойной работы этого заведения.

Один любопытный факт открылся мне, покуда я следил за его мыслями: наружными дверями управляют посредством телепатии. Замки настроены столь тонко, что двери отпираются действием определённого сочетания мысленных волн. Дабы испытать свою новоприобретённую игрушку, я задумал застать его врасплох и выведать это сочетание, а потому небрежно спросил, как ему удалось отпереть для меня массивные двери из внутренних покоев здания. Молниеносно вспыхнули в его уме девять марсианских звуков, но столь же быстро угасли, когда он ответил, что это тайна, которую он не вправе разглашать.

С той поры обхождение его со мной переменилось, будто он опасался, что застигнут врасплох и выдал свою великую тайну, и я читал подозрение и страх в его взглядах и мыслях, хотя слова его оставались учтивы.

Прежде чем я удалился на ночлег, он обещал дать мне письмо к соседнему земледельческому чиновнику, который поможет мне добраться до Зоданги — ближайшего, по его словам, марсианского города.

— Но непременно не дай им узнать, что держишь путь в Гелиум, ибо они в войне с той страной. Мы с моим помощником не принадлежим ни одной стране — мы принадлежим всему Барсуму, и этот талисман, что мы носим, защищает нас во всех землях, даже среди зелёных людей, — хотя мы не вверяем себя их рукам, если можем того избежать, — прибавил он.

— А засим доброй ночи, друг мой, — продолжал он, — да будет сон твой долог и покоен — да, долгий сон.

И, хотя он приятно улыбался, я видел в мыслях его сожаление, что вообще впустил меня, а затем — картину, как он стоит надо мною в ночи, и стремительный удар длинного кинжала, и полусложившиеся слова: «Мне жаль, но это ради вящего блага Барсума».

Когда он затворил за собой дверь моего покоя, мысли его оборвались для меня, как оборвался и вид его, что показалось мне странным при моём малом знакомстве с передачей мыслей.

Что мне было делать? Как бежать сквозь эти могучие стены? Легко мог я убить его теперь, будучи предупреждён, но, стоило ему умереть, я уже не смог бы выбраться, а с остановкой машин великого заведения я погиб бы вместе со всеми прочими обитателями планеты — всеми, даже Деей Торис, если она уже не была мертва. За других я не дал бы и щелчка пальцами, но мысль о Дее Торис изгнала из моего ума всякое желание убить моего заблуждающегося хозяина.

Осторожно отворил я дверь своего покоя и, сопровождаемый Вулой, направился к внутренней из великих дверей. Дерзкий замысел явился мне: я попытаюсь отпереть великие замки теми девятью мысленными волнами, что прочёл в уме хозяина.

Крадучись коридор за коридором и спускаясь по извилистым переходам, что вились туда и сюда, я наконец достиг большого зала, где нынешним утром прервал свой долгий пост. Нигде не видал я хозяина и не знал, где он проводит ночи.

Я уже готов был смело шагнуть в комнату, когда лёгкий шум позади предостерёг меня и заставил отступить в тень ниши в коридоре. Втащив за собой Вулу, я припал к земле во тьме.

Вскоре старик прошёл вплотную подле меня, и, когда он вступил в тускло освещённый покой, через который я собирался пройти, я увидел, что он держит в руке длинный тонкий кинжал и точит его о камень. В уме его было решение осмотреть радиевые насосы, что заняло бы около получаса, а затем вернуться в мою опочивальню и прикончить меня.

Когда он прошёл через большой зал и скрылся в переходе, ведшем к насосной, я тайком выскользнул из своего укрытия и пробрался к великой двери — внутренней из трёх, что стояли между мною и свободой.

Сосредоточив ум на массивном замке, я метнул в него девять мысленных волн. В затаённом ожидании я замер, и вот наконец великая дверь мягко двинулась ко мне и тихо скользнула в сторону. Одна за другой остальные могучие створы отворились по моему велению, и мы с Вулой шагнули во тьму — свободные, но немногим лучше прежнего, разве что с полными желудками.

Спеша прочь от теней грозной громады, я направился к первому перекрёстку, намереваясь как можно скорее выйти на главный тракт. Достиг я его около утра и, войдя в первую же попавшуюся усадьбу, стал искать каких-нибудь признаков жилья.

Там были низкие, беспорядочно разбросанные бетонные строения, запертые тяжёлыми, непроходимыми дверями, и никакой стук и никакие оклики не приносили ответа. Изнурённый и обессиленный бессонницей, я бросился на землю, велев Вуле стоять на страже.

Некоторое время спустя меня разбудило его страшное рычание, и, открыв глаза, я увидел трёх красных марсиан, стоявших неподалёку и целивших в меня из винтовок.

— Я безоружен и не враг, — поспешил я объяснить. — Я был в плену у зелёных людей и держу путь в Зодангу. Всё, чего я прошу, — пищи и отдыха для себя и своего калота да верного указания, как достигнуть цели.

Они опустили винтовки и приветливо приблизились ко мне, возложив правые руки на моё левое плечо, по своему обычаю приветствия, и задавая мне множество вопросов обо мне самом и моих скитаниях. Затем они отвели меня в дом одного из них, что стоял лишь в малом отдалении.

Строения, в которые я ранним утром стучался, были заняты лишь скотом да сельскими припасами, а сам дом стоял в роще огромных деревьев и, как все жилища красных марсиан, был на ночь поднят футов на сорок или пятьдесят над землёй на большом круглом металлическом стержне, что скользил вверх и вниз внутри втулки, утопленной в земле, и приводился в движение крохотным радиевым двигателем в прихожей здания. Вместо того чтобы возиться с засовами и запорами для своих жилищ, красные марсиане попросту поднимают их на ночь от греха подальше. Есть у них и собственные средства опускать или поднимать их с земли снаружи, если они пожелают уехать и оставить дом.

Эти братья с жёнами и детьми занимали три подобных дома на этой ферме. Сами они не трудились, будучи правительственными чиновниками, поставленными надзирать. Работу же исполняли каторжники, военнопленные, несостоятельные должники и закоренелые холостяки, слишком бедные, чтобы платить высокий налог на безбрачие, налагаемый всеми правительствами красных марсиан.

Они были воплощением сердечности и гостеприимства, и я провёл с ними несколько дней, отдыхая и восстанавливая силы после долгих и тяжких испытаний.

Когда они выслушали мою повесть — я опустил всякое упоминание о Дее Торис и старике с фабрики атмосферы, — они посоветовали мне окрасить тело, дабы более походить на их расу, а затем попытаться найти службу в Зоданге, будь то в армии или во флоте.

— Мало надежды, что твоему рассказу поверят, покуда ты не докажешь свою благонадёжность и не приобретёшь друзей среди высшей знати двора. Всего легче сделать это через военную службу, ибо мы, барсумцы, народ воинственный, — объяснил один из них, — и приберегаем богатейшие свои милости для человека сражающегося.

Когда я готов был отправиться в путь, они снабдили меня небольшим домашним верховым тотом, каких все красные марсиане используют для верховой езды. Животное это примерно с лошадь величиной и весьма смирное, но по цвету и облику — точное подобие своего огромного и свирепого дикого сородича.

Братья снабдили меня красноватым маслом, коим я умастил всё тело, а один из них остриг мне волосы, отросшие изрядно, по господствовавшей тогда моде — прямо сзади и с чёлкой спереди, так что я мог сойти где угодно на Барсуме за полноправного красного марсианина. Металл и украшения мои также были обновлены на манер зодангского вельможи, приписанного к дому Птора — таково было родовое имя моих благодетелей.

Они наполнили висевший у меня на боку мешочек зодангскими деньгами. Средство обмена на Марсе не столь уж отлично от нашего, разве что монеты у них овальные. Бумажные деньги выпускаются частными лицами по мере надобности и выкупаются дважды в год. Если человек выпустит больше, чем способен выкупить, правительство сполна расплачивается с его кредиторами, а должник отрабатывает сумму на фермах или в рудниках, кои все принадлежат правительству. Это устраивает всех, кроме должника, ибо издавна нелегко было раздобыть достаточно добровольного труда для возделывания великих уединённых сельских земель Марса, что тянутся узкими лентами от полюса до полюса через дикие просторы, населённые дикими зверьми и ещё более дикими людьми.

Когда я обмолвился о своей неспособности отплатить им за доброту, они уверили меня, что случай к тому представится в избытке, если я долго проживу на Барсуме, и, простившись со мной, следили за мной взглядом, покуда я не скрылся из виду на широком белом тракте.