Неведение отца Брауна

Голубой крест

Меж серебряной лентой утра и зелёной сверкающей лентой моря пароход причалил к Харвичу и выпустил на волю рой пассажиров, точно мух; и человек, за которым нам предстоит следовать, ничуть не выделялся среди них — да и не желал выделяться. Ничего примечательного в нём не было, разве что лёгкое несоответствие между праздничной весёлостью одежды и служебной строгостью лица. Одет он был в светло-серый лёгкий пиджак, белый жилет и серебристую соломенную шляпу с серо-голубой лентой. По контрасту худое лицо казалось смуглым и завершалось короткой чёрной бородкой, что придавала ему испанский вид и наводила на мысль о елизаветинском воротнике-жабо. Он курил папиросу с той серьёзностью, что свойственна бездельникам. Ничто в нём не выдавало того обстоятельства, что под серым пиджаком таился заряженный револьвер, под белым жилетом — полицейское удостоверение, а под соломенной шляпой — один из самых острых умов Европы. Ибо это был не кто иной, как Валантен, глава парижской полиции и самый знаменитый сыщик в мире; и ехал он из Брюсселя в Лондон, чтобы совершить величайший арест столетия.

Фламбо был в Англии. Полиция трёх стран наконец выследила великого преступника: из Гента в Брюссель, из Брюсселя в Хук-ван-Холланд; и предполагалось, что он попытается извлечь выгоду из суматохи и незнакомой обстановки Евхаристического конгресса, проходившего тогда в Лондоне. Вероятнее всего, он выдаст себя за какого-нибудь мелкого клерка или секретаря, причастного к этому событию; но уверенности, разумеется, быть не могло — насчёт Фламбо ни в чём нельзя было быть уверенным.

Уже много лет прошло с тех пор, как этот колосс преступного мира внезапно перестал держать весь свет в смятении; и когда он утих, тогда — как говорили после смерти Роланда — великая тишина воцарилась на земле. Но в лучшие свои дни (я разумею, конечно, худшие) Фламбо был фигурой столь же величавой и всеевропейской, как сам кайзер. Едва ли не каждое утро газеты сообщали, что он ускользнул от последствий одного невероятного преступления, совершив другое. Это был гасконец исполинского роста и телесной отваги; о вспышках его атлетического юмора рассказывали самые дикие небылицы: как он перевернул вверх ногами следователя и поставил его на голову, «чтобы прояснить тому мысли»; как он промчался по улице Риволи, зажав под каждой рукой по полицейскому. Надо отдать ему должное: свою фантастическую физическую...