第3章 共12章

Странные шаги

Если вам случится встретить члена того избранного клуба, что зовётся «Двенадцать верных рыболовов», в тот час, когда он входит в отель «Вернон» на ежегодный клубный обед, вы заметите, снимая он пальто, что фрак на нём зелёный, а не чёрный. Если же (предположим, что у вас достанет дерзости, превосходящей всякое разумение, обратиться к столь высокому существу) вы спросите его, почему, он, вероятно, ответит, что делает это, дабы его не приняли за официанта. И тогда вы удалитесь, раздавленный. Но за собою вы оставите тайну, доселе не разгаданную, и историю, которую стоит рассказать.

Если же (продолжая ту же цепь неправдоподобных предположений) вам довелось бы встретить кроткого, трудолюбивого маленького священника по имени отец Браун и спросить его, что он считает самой удивительной удачей своей жизни, он, вероятно, ответил бы, что в целом наилучшим его случаем был тот, что произошёл в отеле «Вернон», где он предотвратил преступление и, быть может, спас душу — единственно тем, что прислушался к нескольким шагам в коридоре. Он, пожалуй, немного гордится этой дикой и чудесной своей догадкой, и вполне возможно, что он о ней упомянет. Но так как безмерно маловероятно, что вы когда-нибудь подниметесь в свете столь высоко, чтобы встретить «Двенадцать верных рыболовов», или что вы когда-нибудь опуститесь столь низко, в трущобы и притоны, чтобы встретить отца Брауна, боюсь, вы вовсе не услышите этой истории, если не услышите её от меня.

Отель «Вернон», в котором «Двенадцать верных рыболовов» устраивали свои ежегодные обеды, был учреждением, какое может существовать лишь в олигархическом обществе, почти помешавшемся на хороших манерах. Это был тот вывернутый наизнанку продукт — «эксклюзивное» коммерческое предприятие. Иными словами, то было заведение, приносившее доход не тем, что привлекало людей, а, напротив, тем, что людей отваживало. В самом сердце плутократии торговцы становятся хитры настолько, чтобы сделаться привередливее своих клиентов. Они прямо-таки создают трудности, дабы их богатые и пресыщенные посетители могли тратить деньги и дипломатию на их преодоление. Если бы в Лондоне нашёлся модный отель, куда не мог бы войти ни один человек ростом ниже шести футов, общество кротко составило бы компании из шестифутовых мужчин, чтобы там отобедать. Если бы существовал дорогой ресторан, открытый лишь по чистой прихоти владельца только в четверг после полудня, он был бы переполнен в четверг после полудня. Отель «Вернон» стоял, словно бы случайно, в углу одной из площадей Белгравии. То был отель небольшой и весьма неудобный. Но самые его неудобства почитались стенами, ограждающими особый класс. Одно неудобство в особенности считалось делом жизненной важности: то обстоятельство, что за раз здесь могли отобедать всего лишь двадцать четыре человека. Единственным большим обеденным столом был знаменитый террасный стол, стоявший под открытым небом на своего рода веранде, откуда открывался вид на один из изысканнейших старинных садов Лондона. Так и выходило, что даже этими двадцатью четырьмя местами за столом можно было насладиться лишь в тёплую погоду; а поскольку это делало наслаждение ещё более труднодоступным, оно становилось ещё более желанным. Нынешним владельцем отеля был еврей по имени Левер; и он выручал из него без малого миллион тем, что затруднял в него доступ. Разумеется, к этому ограничению размаха своего предприятия он присоединял и самую тщательную отделку в его ведении. Вина и кухня были поистине не хуже любых в Европе, а манеры прислуги в точности отражали неизменное расположение духа английской знати. Хозяин знал всех своих официантов, как пальцы на собственной руке; всего их было пятнадцать. Стать членом парламента было куда легче, нежели официантом в этом отеле. Каждого официанта обучали устрашающему безмолвию и плавности движений, словно он был лакеем при джентльмене. И, право же, на каждого обедавшего джентльмена приходилось, как правило, по меньшей мере по одному официанту.

Клуб «Двенадцати верных рыболовов» ни за что не согласился бы обедать где-либо, кроме такого места, ибо он требовал роскошного уединения; и был бы совершенно расстроен одной лишь мыслью, что в том же здании обедает какой-нибудь иной клуб. По случаю ежегодного своего обеда «Рыболовы» имели обыкновение выставлять напоказ все свои сокровища, словно они находились в частном доме, — в особенности же знаменитый набор рыбных ножей и вилок, служивший, так сказать, знаком отличия общества: каждый предмет был изысканно выкован из серебра в форме рыбы, и каждый увенчан у рукояти одной крупной жемчужиной. Их всегда выкладывали к рыбному блюду, а рыбное блюдо всегда было самым великолепным в этой великолепной трапезе. Общество имело несметное множество церемоний и обрядов, но не имело ни истории, ни цели; именно в этом и заключалась вся его аристократичность. Чтобы сделаться одним из Двенадцати рыболовов, не нужно было быть чем-либо; если же ты не был уже человеком определённого сорта, ты и вовсе никогда о них не слыхал. Существовало общество вот уже двенадцать лет. Президентом его был мистер Одли. Вице-президентом — герцог Честерский.

Если мне хоть в какой-то мере удалось передать атмосферу этого устрашающего отеля, читатель, естественно, подивится, откуда я вообще что-либо о нём узнал, и, быть может, даже задумается, как столь заурядная особа, как мой друг отец Браун, очутилась на этой золочёной галере. Что до этого, история моя проста, даже, пожалуй, груба. Есть на свете один весьма древний смутьян и подстрекатель, который врывается в самые изысканные убежища с ужасающей вестью, что все люди — братья, и куда бы этот уравнитель ни направлял своего бледного коня, ремесло отца Брауна повелевало следовать за ним. Один из официантов, итальянец, был в тот день сражён апоплексическим ударом; и его хозяин-еврей, кротко дивясь подобным суевериям, согласился послать за ближайшим папистским священником. О том, в чём официант исповедался отцу Брауну, нас не касается — по той превосходной причине, что сей клирик сохранил всё это при себе; но, по-видимому, дело было в том, чтобы записать некую записку или заявление ради передачи какого-то послания или исправления какой-то несправедливости. А посему отец Браун с той кроткой дерзостью, какую он выказал бы и в Букингемском дворце, попросил предоставить ему комнату и письменные принадлежности. Мистер Левер разрывался надвое. Он был человек добрый и обладал притом дурным подобием доброты — неприязнью к любой трудности или сцене. В то же время присутствие в его отеле в тот вечер одного необычного незнакомца было подобно пятнышку грязи на только что вычищенной вещи. В отеле «Вернон» не существовало ни пограничной полосы, ни передней, никто не ждал в вестибюле, ни один посетитель не заглядывал сюда случайно. Было пятнадцать официантов. Было двенадцать гостей. Обнаружить в отеле в тот вечер нового гостя было бы столь же поразительно, как обнаружить нового брата, завтракающего или пьющего чай в собственном семействе. Более того, вид у священника был весьма невзрачный, а платье в грязи; одного взгляда на него издали хватило бы, чтобы вызвать в клубе кризис. Наконец мистер Левер измыслил план — не уничтожить позор, ибо это ему было не под силу, но скрыть его. Когда вы войдёте (чего с вами никогда не случится) в отель «Вернон», вы пройдёте по короткому коридору, украшенному несколькими тусклыми, но значительными картинами, и попадёте в главный вестибюль и холл, откуда справа открываются проходы к общественным залам, а слева — такой же проход, ведущий к кухням и служебным помещениям отеля. Тотчас по левую руку от вас угол застеклённой конторки, примыкающей к холлу, — дом в доме, так сказать, наподобие старинной гостиничной стойки, которая, вероятно, некогда занимала это место.

В этой конторке сидел представитель владельца (никто в этом месте никогда не являлся собственной персоной, коли мог того избежать), а сразу за конторкой, по пути к людской, находился джентльменский гардероб — последний рубеж джентльменских владений. Но между конторкой и гардеробом располагалась маленькая отдельная комнатка без иного выхода, порой служившая владельцу для дел деликатных и важных, вроде того чтобы ссудить герцогу тысячу фунтов или отказать ему в шести пенсах. Знаком великодушной терпимости мистера Левера служит то, что он позволил на добрых полчаса осквернить это святилище простому священнику, что-то там строчившему на клочке бумаги. История, которую записывал отец Браун, весьма вероятно, была куда лучше этой, только её никто никогда не узнает. Могу лишь заметить, что она была почти столь же длинна и что последние два-три её абзаца были наименее увлекательными и захватывающими.

Ибо к тому времени, как он дошёл до них, священник начал понемногу позволять мыслям своим блуждать, а животным чувствам своим, обыкновенно острым, — пробуждаться. Наступал час тьмы и обеда; в собственной его, всеми забытой комнатке не было света, и, быть может, сгущавшийся мрак, как это порой бывает, обострил слух. Записывая последнюю и наименее существенную часть своего документа, отец Браун поймал себя на том, что пишет в такт повторяющемуся шуму снаружи, — как иной раз человек думает в такт стуку железнодорожного поезда. Осознав это, он понял, что то было: всего лишь обычный топоток ног за дверью, что в отеле было делом вовсе не удивительным. И всё же он уставился на потемневший потолок и прислушался к звуку. Прислушавшись несколько секунд как бы в дремоте, он поднялся на ноги и стал слушать напряжённо, чуть склонив голову набок. Затем он снова сел и уткнулся лбом в ладони, теперь уже не просто слушая, но слушая и размышляя.

Шаги за дверью в любой отдельно взятый миг были такими, какие можно услышать в любом отеле; и всё же, взятые в целом, они заключали в себе нечто весьма странное. Иных шагов не было. Дом всегда был очень тих, ибо немногочисленные завсегдатаи тотчас расходились по своим апартаментам, а хорошо вышколенным официантам было велено оставаться почти невидимыми, покуда в них не возникнет надобности. Трудно было вообразить место, где было бы меньше причин ожидать чего-либо необычного. Но эти шаги были так странны, что нельзя было решить, назвать ли их размеренными или беспорядочными. Отец Браун следил за ними пальцем по краю стола, словно человек, пытающийся разучить мелодию на фортепиано.

Сперва раздавался долгий поток стремительных мелких шажков, какие мог бы делать лёгкий человек, побеждающий в состязании по ходьбе. В определённой точке они обрывались и сменялись каким-то медленным, раскачивающимся притопом, число которых не составляло и четверти прежних шагов, но занимало примерно столько же времени. Едва замирал последний отдававшийся эхом притоп, как снова являлась пробежка или рябь лёгких, торопливых ног, а затем опять — глухой стук более тяжёлой поступи. То были, несомненно, одни и те же башмаки, отчасти потому, что (как уже говорилось) никаких иных башмаков поблизости не было, а отчасти потому, что в них был слабый, но безошибочно узнаваемый скрип. У отца Брауна была голова такого склада, что не могла не задавать вопросов; и над этим, по видимости пустячным, вопросом голова его едва не раскалывалась. Он видывал, как люди бегут, чтобы прыгнуть. Он видывал, как люди бегут, чтобы скользить. Но с какой стати человеку бежать, чтобы затем идти шагом? Или, опять же, зачем идти шагом, чтобы потом бежать? А ведь никакое иное описание не подошло бы к выкрутасам этой невидимой пары ног. Человек либо шёл очень быстро по одной половине коридора, чтобы очень медленно пройти по другой; либо шёл очень медленно на одном конце, дабы испытать восторг стремительной ходьбы на другом. Ни то, ни другое предположение, казалось, не имело большого смысла. Разум его темнел всё больше и больше, как и его комната.

И всё же, когда он начал думать сосредоточенно, самая чернота его кельи, казалось, делала мысли его живее; он начал видеть словно в некоем видении фантастические ступни, скачущие по коридору в неестественных или символических положениях. Быть может, то был некий языческий религиозный танец? Или какое-то совершенно новое научное упражнение? Отец Браун принялся спрашивать себя с большей точностью, что же означают эти шаги. Взять сперва медленный шаг: то, безусловно, не был шаг хозяина. Люди его склада ходят быстрой переваливающейся походкой либо сидят на месте. То не мог быть какой-нибудь слуга или посыльный, ожидающий распоряжений. Звучало это не так. Люди низшего сословия (при олигархии) порой шатаются, когда слегка навеселе, но, как правило, а особенно в столь роскошной обстановке, они стоят или сидят в напряжённых позах. Нет; эта тяжёлая и вместе с тем упругая поступь, с какой-то небрежной твёрдостью, не особенно шумная, но и не заботящаяся о том, сколько от неё шума, принадлежала лишь одному из земных существ. То был джентльмен западной Европы, и, вероятно, из тех, кто ни дня не трудился ради пропитания.

Едва он пришёл к этой твёрдой уверенности, шаг переменился на более быстрый и промчался мимо двери лихорадочно, будто крыса. Слушавший приметил, что, хотя шаг этот был много стремительнее, он был и много беззвучнее, почти как если бы человек шёл на цыпочках. И всё же в уме его это связывалось не со скрытностью, а с чем-то иным — с чем-то, что он не мог припомнить. Его сводило с ума одно из тех полувоспоминаний, от которых человек чувствует себя полоумным. Он ведь наверняка где-то слышал эту странную, стремительную походку. Внезапно он вскочил на ноги с новой мыслью в голове и подошёл к двери. Его комната не имела прямого выхода в коридор, но сообщалась с одной стороны с застеклённой конторкой, а с другой — с гардеробом за нею. Он попробовал дверь в конторку и обнаружил, что она заперта. Тогда он взглянул на окно — теперь квадратное стекло, полное багровых туч, рассечённых мертвенно-бледным закатом, — и на миг почуял зло, как пёс чует крыс.

Рассудительная часть его существа (была ли она мудрее — вопрос иной) вновь взяла верх. Он вспомнил, что хозяин просил его запереться и обещал прийти позже, чтобы выпустить. Он сказал себе, что эти чудные звуки за стеной могут объясняться двумя десятками причин, которые ему и в голову не пришли; напомнил себе, что света ещё как раз хватит, чтобы закончить работу. Поднеся бумагу к окну, чтобы поймать последний отблеск грозового вечера, он решительно вновь погрузился в почти завершённую запись. Он писал минут двадцать, всё ниже склоняясь над бумагой в угасающем свете; и вдруг выпрямился. Он снова услышал те странные шаги.

На этот раз в них была и третья странность. Прежде неведомый человек шёл — пусть с лёгкостью и молниеносной быстротой, но всё же шёл. Теперь он бежал. По коридору неслись стремительные, мягкие, пружинистые шаги, точно лапы удирающей, прыгающей пантеры. Кто бы это ни был, это был человек очень сильный, подвижный, охваченный безмолвным, но рвущимся наружу волнением. И всё же, когда звук домчался до конторки, будто шепчущий вихрь, он вдруг снова сменился прежней медленной, развязной поступью.

Отец Браун бросил бумагу и, зная, что дверь конторки заперта, тотчас прошёл в гардероб с другой стороны. Служитель этой каморки временно отсутствовал — вероятно, потому что единственные гости обедали и его должность была чистой синекурой. Пробравшись сквозь серый лес пальто, он обнаружил, что тускло освещённый гардероб выходит в светлый коридор чем-то вроде стойки или полудверцы — из тех, через которые все мы когда-нибудь передавали зонт и получали номерок. Прямо над полукруглой аркой этого проёма горел светильник. Самого отца Брауна он освещал мало — тот казался лишь тёмным силуэтом на фоне блёклого закатного окна за спиной. Но на человека, стоявшего снаружи, в коридоре, он падал почти театральным светом.

Это был элегантный мужчина в очень скромном вечернем костюме; высокий, но с той повадкой, что как будто не занимает много места; чувствовалось, что он мог бы проскользнуть, как тень, там, где многие люди помельче были бы заметны и мешали бы всем. Лицо его, теперь запрокинутое к свету лампы, было смуглым и живым — лицо иностранца. Фигура его была хороша, манеры добродушны и уверенны; придирчивый критик мог бы разве что заметить, что чёрный фрак чуть уступает его фигуре и манерам и даже как-то странно топорщится и оттопыривается. Едва завидев тёмный силуэт Брауна на фоне заката, он бросил на стойку клочок бумаги с номером и с любезной властностью распорядился:

— Дайте мне, пожалуйста, шляпу и пальто; мне придётся немедленно уйти.

Отец Браун без единого слова взял бумажку и покорно отправился за пальто; не в первый раз в жизни ему приходилось делать чёрную работу. Он принёс пальто и положил его на стойку; тем временем странный джентльмен, порывшись в жилетном кармане, со смехом сказал:

— У меня нет мелочи; оставьте себе.

И он бросил на стойку полсоверена и подхватил пальто.

Фигура отца Брауна оставалась совсем тёмной и неподвижной; но в тот миг он потерял голову. Голова его всегда бывала особенно ценна именно тогда, когда он её терял. В такие мгновения он складывал два и два и получал четыре миллиона. Часто католической церкви (обручённой со здравым смыслом) это не нравилось. Часто это не нравилось и ему самому. Но то было истинное озарение — важное в редкие переломные минуты, — когда всякий, кто потеряет голову свою, тот сбережёт её.

— Мне кажется, сэр, — вежливо сказал он, — что в кармане у вас есть и серебро.

Высокий джентльмен уставился на него.

— Чёрт возьми, — воскликнул он, — если мне угодно дать вам золото, чего вам жаловаться?

— Оттого что серебро иной раз дороже золота, — кротко ответил священник, — если, конечно, его много.

Незнакомец взглянул на него с любопытством. Потом ещё любопытнее посмотрел вдоль коридора в сторону главного входа. Потом снова перевёл взгляд на Брауна, а затем очень внимательно оглядел окно за его головой, всё ещё окрашенное отблеском отгремевшей грозы. Похоже, он что-то решил. Он положил одну руку на стойку, перемахнул через неё с лёгкостью акробата и навис над священником, стиснув ему воротник огромной рукой.

— Стойте смирно, — процедил он рубленым шёпотом. — Я не хочу вам угрожать, но...

— А я хочу угрожать вам, — произнёс отец Браун голосом, подобным рокоту барабана. — Хочу пригрозить вам червём неусыпающим и огнём неугасимым.

— Странный вы гардеробщик, — сказал тот.

— Я священник, мсье Фламбо, — сказал Браун, — и готов выслушать вашу исповедь.

Тот несколько мгновений стоял, задыхаясь, а потом, пошатнувшись, рухнул в кресло.

Первые два блюда на обеде «Двенадцати верных рыболовов» прошли с безмятежным успехом. У меня нет копии меню; а будь она у меня, она бы никому ничего не сказала. Оно было написано на некоем сверх-французском, каким изъясняются повара, но совершенно непонятном самим французам. В клубе существовала традиция, что закусок должно быть множество, разнообразных до безумия. К ним относились всерьёз именно потому, что они были заведомо бесполезным излишеством — как и весь обед, как и весь клуб. Существовала и другая традиция: суп должен быть лёгким и непритязательным — вроде простого, строгого бдения накануне грядущего рыбного пиршества. Разговор был той странной, лёгкой болтовнёй, что правит Британской империей — правит тайно и всё же едва ли просветила бы обыкновенного англичанина, случись ему её подслушать. О министрах обоих кабинетов упоминали по именам, с этакой скучающей благосклонностью. Радикального канцлера казначейства, которого вся партия тори будто бы проклинала за поборы, здесь хвалили за его любительские стишки или за посадку в седле на охоте. Лидера тори, которого все либералы будто бы ненавидели как тирана, обсуждали и в целом хвалили — как либерала. Выходило, что политики всё же очень важны. И всё же важным в них казалось что угодно, кроме их политики. Мистер Одли, председатель, был приветливый пожилой человек, до сих пор носивший гладстоновские воротнички; он был своего рода символом всего этого призрачного и вместе с тем незыблемого общества. Он никогда ничего не делал — даже дурного. Он не был кутилой; не был даже особенно богат. Он просто был причастен — и на том всё. Ни одна партия не могла его обойти, и захоти он попасть в кабинет, его непременно туда бы посадили. Герцог Честерский, вице-президент, был молодым и восходящим политиком. То есть был он приятным юношей с прямыми светлыми волосами и веснушчатым лицом, с умеренным умом и огромными поместьями. На людях его выступления неизменно имели успех, а принцип его был прост. Приходила ему на ум острота — он её отпускал, и его называли блестящим. Не приходило остроты — он заявлял, что сейчас не время для пустяков, и его называли дельным. В своём кругу, в клубе людей своего класса, он был просто мило откровенен и глуповат, как школьник. Мистер Одли, никогда не бывавший в политике, относился к ней чуть серьёзнее. Порой он даже смущал общество замечаниями, будто между либералом и консерватором есть какая-то разница. Сам он был консерватором даже в частной жизни. Над воротником у него свисал валик седых волос, как у иных старомодных государственных мужей, и сзади он выглядел точь-в-точь как человек, в котором нуждается империя. Спереди же он выглядел кротким, склонным к самоублажению холостяком с квартирой в Олбани — каковым и был.

Как уже говорилось, за столом на террасе было двадцать четыре места и всего двенадцать членов клуба. Так они могли занимать террасу с самой роскошной непринуждённостью, расположившись вдоль внутренней стороны стола, так что напротив никого не было, и любовались беспрепятственным видом на сад, краски которого были ещё ярки, хотя вечер сгущался несколько зловеще для этой поры года. Председатель сидел посередине ряда, вице-президент — на правом его краю. Когда двенадцать гостей впервые рассаживались, по обычаю (неведомо почему) все пятнадцать официантов выстраивались вдоль стены, точно войска, берущие на караул перед королём, а тучный хозяин стоял и кланялся клубу с сияющим изумлением, будто впервые о нём слышал. Но не успевали звякнуть впервые нож и вилка, как это войско челяди исчезало, и лишь один-два человека, потребных, чтобы собрать и разнести тарелки, сновали в мёртвой тишине. Мистер Левер, хозяин, разумеется, ещё задолго до того скрывался в судорогах учтивости. Было бы преувеличением и даже кощунством сказать, будто он потом сколько-нибудь явственно появлялся вновь. Но когда вносили главное блюдо, рыбное, возникала — как бы это выразить? — живая тень, отражение его личности, дававшее знать, что он витает где-то поблизости. Священное рыбное блюдо представляло собой (на взгляд черни) некое чудовищное подобие пудинга, размером и формой вроде свадебного торта, в котором изрядное множество занятных рыб окончательно утратило те очертания, что дал им Господь. «Двенадцать верных рыболовов» брались за свои прославленные рыбные ножи и вилки и приступали к нему с такой торжественностью, словно каждый дюйм этого пудинга стоил столько же, сколько серебряная вилка, которой его ели. Может, так оно и было — почём мне знать. С этим блюдом расправлялись в жадном, поглощающем безмолвии; и, лишь когда тарелка его почти опустела, молодой герцог произнёс ритуальное замечание:

— Такого нигде, кроме как здесь, не сделают.

— Нигде, — глубоким басом отозвался мистер Одли, повернувшись к говорившему и несколько раз кивнув почтенной головой. — Нигде, решительно, кроме как здесь. Мне тут доказывали, будто в «Кафе Англэ»...

Тут его на миг перебило и даже взволновало то, что убрали его тарелку, но он вновь поймал драгоценную нить своих мыслей.

— Мне доказывали, будто то же самое умеют делать в «Кафе Англэ». Ничего подобного, сэр, — сказал он, безжалостно качая головой, как судья, выносящий смертный приговор. — Ничего подобного.

— Переоценённое место, — заметил некий полковник Паунд, заговорив (судя по его виду) впервые за несколько месяцев.

— Ну, не знаю, — возразил герцог Честерский, будучи оптимистом. — Кое в чём там чертовски хорошо. Их не переплюнешь в...

По залу стремительно шёл официант — и вдруг замер как вкопанный. Остановка его была так же беззвучна, как и поступь; но все эти рассеянные и благодушные джентльмены до того привыкли к безупречной плавности незримого механизма, что окружал и подпирал их жизнь, что официант, делающий что-либо неожиданное, был для них потрясением и толчком. Они почувствовали то, что почувствовали бы вы или я, если бы неодушевлённый мир вдруг заупрямился — если бы стул удрал от нас.

Официант несколько секунд стоял, вытаращив глаза, а на каждом лице за столом всё явственнее проступал странный стыд, всецело порождённый нашим временем. Это сочетание современного гуманизма с чудовищной современной пропастью между душами богатых и бедных. Подлинный аристократ старых времён запустил бы в официанта чем попало, начав с пустых бутылок и весьма вероятно кончив деньгами. Подлинный демократ спросил бы у него с товарищеской прямотой, какого дьявола тот вытворяет. Но эти современные толстосумы не выносили близ себя бедняка — ни как раба, ни как друга. То, что со слугами что-то стряслось, было для них лишь тупым, жарким смущением. Они не хотели быть грубыми и страшились необходимости быть добрыми. Они хотели, чтобы это — что бы там ни было — поскорее кончилось. И оно кончилось. Официант, простояв несколько секунд неподвижно, как в каталепсии, повернулся и опрометью выбежал из зала.

Когда он снова появился в зале — вернее, в дверях, — то уже вместе с другим официантом, которому что-то шептал и жестикулировал с южной пылкостью. Затем первый официант ушёл, оставив второго, и вернулся с третьим. К тому времени, когда к этому поспешному собору присоединился четвёртый официант, мистер Одли счёл нужным нарушить молчание в интересах такта. Он употребил очень громкий кашель вместо председательского молотка и сказал:

— Прекрасно проявляет себя молодой Мучер в Бирме. Ни одна другая нация в мире не смогла бы...

Пятый официант стрелой метнулся к нему и зашептал ему на ухо:

— Простите великодушно. Дело важное! Не позволит ли хозяин переговорить с вами?

Председатель в смятении обернулся и с ошалелым взором увидел, как к ним приближается мистер Левер со своей грузной поспешностью. Походка доброго хозяина была, правда, обычной, но лицо его — вовсе нет. Обычно оно бывало добродушно-медно-бурым; сейчас оно отдавало болезненной желтизной.

— Прошу прощения, мистер Одли, — проговорил он с астматической одышкой. — У меня великие опасения. Ваши рыбные тарелки — их унесли вместе с ножами и вилками!

— Что ж, надеюсь, что так, — не без горячности сказал председатель.

— Вы его видели? — задыхаясь, спросил взволнованный трактирщик. — Вы видели официанта, который их унёс? Вы его знаете?

— Знаю ли официанта? — негодующе ответил мистер Одли. — Разумеется, нет!

Мистер Левер развёл руками в жесте отчаяния.

— Я его не посылал, — сказал он. — Не знаю, когда и зачем он пришёл. Я посылаю своего официанта убрать тарелки — а он находит, что их уже унесли.

Мистер Одли всё ещё выглядел слишком озадаченным, чтобы и впрямь сойти за человека, в котором нуждается империя; никто из общества не мог вымолвить ни слова, кроме деревянного человека — полковника Паунда, — которого будто гальванизировали и вернули к неестественной жизни. Он чопорно поднялся с кресла, оставив всех прочих сидеть, ввинтил монокль в глаз и хриплым вполголоса, словно наполовину забыв, как говорят, произнёс:

— Вы хотите сказать, — проговорил он, — что кто-то похитил наш серебряный рыбный прибор?

Хозяин повторил свой беспомощный жест с ещё большим отчаянием — и в тот же миг все сидевшие за столом были уже на ногах.

— Все ваши официанты здесь? — потребовал полковник своим низким, резким голосом.

— Да, все здесь. Я сам обратил внимание, — воскликнул молодой герцог, протискивая своё мальчишеское лицо в самую середину круга. — Всегда пересчитываю их, когда вхожу; уж больно чудно они смотрятся, выстроившись вдоль стены.

— Но ведь наверняка невозможно точно припомнить… — начал мистер Одли, тяжело замявшись.

— А я вам говорю, что помню точно, — возбуждённо крикнул герцог. — Здесь никогда не бывало больше пятнадцати официантов, и сегодня их было ровно пятнадцать, готов поклясться; ни больше, ни меньше.

Хозяин обернулся к нему, содрогаясь в каком-то параличе изумления.

— Вы говорите… вы говорите, — забормотал он, заикаясь, — что видели всех пятнадцать моих официантов?

— Как обычно, — подтвердил герцог. — Что тут такого?

— Ничего, — сказал Левер, и акцент его сделался ещё заметнее, — только вы их не видели. Ведь один из них лежит мёртвый наверху.

На мгновение в комнате повисла жуткая тишина. Быть может (так сверхъестественно само слово «смерть»), каждый из этих праздных людей на секунду заглянул в свою душу и увидел её крохотной ссохшейся горошиной. Один из них — кажется, герцог — даже проговорил с той идиотической добротою богатства:

— Не можем ли мы чем-нибудь помочь?

— К нему приходил священник, — ответил еврей не без волнения.

И тут, словно под удар рокового колокола, они очнулись и осознали собственное положение. На несколько диковинных секунд им и вправду показалось, будто пятнадцатый официант мог быть призраком покойника, лежащего наверху. Под этим гнётом они онемели, ибо призраки были для них конфузом — вроде нищих. Но воспоминание о серебре разрушило чары чудесного; разрушило внезапно и с грубой отдачей. Полковник отшвырнул своё кресло и шагнул к двери.

— Если здесь был пятнадцатый, друзья, — сказал он, — то этот пятнадцатый — вор. Немедленно к парадному и чёрному ходу, заприте всё; потом поговорим. Двадцать четыре жемчужины клуба стоят того, чтобы их вернуть.

Мистер Одли поначалу как будто засомневался, прилично ли джентльмену так торопиться из-за чего бы то ни было; но, увидев, как герцог с юношеской энергией ринулся вниз по лестнице, он последовал за ним движением более степенным.

В ту же самую секунду в комнату вбежал шестой официант и объявил, что нашёл стопку рыбных тарелок на буфете — без всякого следа серебра.

Толпа обедающих и прислуги, что кубарем скатилась по коридорам, разделилась на две группы. Большинство «Рыболовов» последовало за хозяином в переднюю залу, чтобы разузнать о выходах. Полковник Паунд с председателем, вице-президентом и ещё одним-двумя членами клуба бросился по коридору, ведущему в помещения прислуги, как по более вероятному пути бегства. Пробегая, они миновали сумрачную нишу, вернее пещеру гардеробной, и заметили невысокую фигуру в чёрном сюртуке — по-видимому, служителя, — стоявшую чуть поодаль, в её тени.

— Эй, вы там! — окликнул герцог. — Не видели, тут никто не проходил?

Невысокая фигура не ответила прямо на вопрос, а лишь произнесла:

— Быть может, у меня как раз то, что вы ищете, господа.

Они остановились, колеблясь и недоумевая, а человек тем временем спокойно прошёл в глубь гардеробной и вернулся с полными пригоршнями сверкающего серебра, которое разложил на стойке с невозмутимостью приказчика. Это оказалась дюжина вилок и ножей причудливой формы.

— Вы… вы… — начал полковник, окончательно потеряв равновесие. Затем он вгляделся в тускло освещённую комнатку и заметил две вещи: во-первых, невысокий человек в чёрном был одет как духовное лицо; во-вторых, окно комнаты за его спиной было выбито, словно кто-то с силой сквозь него проломился.

— Ценные вещицы, чтобы оставлять в гардеробе, не правда ли? — заметил священник с бодрой невозмутимостью.

— Вы… вы украли это? — пробормотал мистер Одли, вытаращив глаза.

— Если и украл, — приветливо ответил священник, — то по крайней мере приношу обратно.

— Но вы этого не делали, — сказал полковник Паунд, всё ещё уставясь на разбитое окно.

— Если уж говорить начистоту, не делал, — сказал тот не без юмора. И с полной серьёзностью уселся на табурет.

— Но вы знаете, кто это сделал, — сказал полковник.

— Настоящего его имени я не знаю, — безмятежно ответил священник, — зато кое-что знаю о его боевом весе и очень много — о его душевных затруднениях. Представление о телесной его силе я составил, когда он пытался меня задушить, а о нравственной — когда он раскаялся.

— Ну знаете — раскаялся! — воскликнул юный Честер с чем-то вроде смешливого клёкота.

Отец Браун поднялся на ноги, заложив руки за спину.

— Странно, не правда ли, — сказал он, — что вор и бродяга раскаивается, тогда как столько людей богатых и благополучных остаются чёрствыми и легкомысленными, не принося плода ни Богу, ни человеку? Но тут, простите меня, вы слегка вторгаетесь в мою область. Если вы сомневаетесь в раскаянии как в практическом факте — вот вам ваши ножи и вилки. Вы — Двенадцать Верных Рыболовов, и вот вся ваша серебряная рыба. Но меня Он сделал ловцом человеков.

— Так вы поймали этого человека? — спросил полковник, нахмурившись.

Отец Браун прямо взглянул в его нахмуренное лицо.

— Да, — сказал он, — я поймал его невидимым крючком на невидимой леске, которая достаточно длинна, чтобы отпустить его блуждать хоть на край света, и всё же вернуть одним рывком нити.

Наступило долгое молчание. Все прочие мало-помалу разошлись — кто нести возвращённое серебро товарищам, кто советоваться с хозяином о странном обороте дел. Но угрюмолицый полковник по-прежнему сидел боком на стойке, покачивая длинными, тощими ногами и покусывая тёмный ус.

Наконец он тихо сказал священнику:

— Должно быть, он был ловкий малый, но, думаю, я знаю кое-кого поумнее.

— Он был ловкий малый, — ответил тот, — но я не совсем понимаю, кого вы имеете в виду.

— Я имею в виду вас, — сказал полковник с коротким смешком. — Не хочу, чтобы того молодца упрятали за решётку; на этот счёт будьте спокойны. Но я отдал бы немало серебряных вилок, лишь бы узнать в точности, как вы ввязались в эту историю и как вытянули из него добычу. Сдаётся мне, вы самый отпетый дьявол во всей нынешней компании.

Отцу Брауну как будто пришлась по душе мрачноватая прямота солдата.

— Что ж, — сказал он с улыбкой, — о личности этого человека и о его собственной истории я вам, разумеется, ничего рассказать не вправе; но нет никакой особой причины, отчего бы мне не поведать вам чисто внешнюю сторону дела — то, до чего я дошёл сам.

Он с неожиданным проворством перемахнул через барьер и уселся рядом с полковником Паундом, болтая короткими ногами, точно мальчишка на калитке. И принялся рассказывать так непринуждённо, будто повествовал старому другу у рождественского очага.

— Видите ли, полковник, — сказал он, — я сидел взаперти вон в той каморке, кое-что записывал, как вдруг услышал в этом коридоре пару ног, отплясывавших пляску столь же диковинную, как пляска смерти. Сперва раздались быстрые, забавные, семенящие шажки, будто человек на спор идёт на цыпочках; потом медленные, небрежные, поскрипывающие шаги, словно грузный мужчина прогуливается с сигарой. Но и те и другие, клянусь вам, производились одними и теми же ногами и чередовались: сначала пробежка, потом прогулка, потом опять пробежка. Сперва праздно, а затем с растущим недоумением я стал гадать, зачем одному человеку разыгрывать разом эти две роли. Одну походку я знал — она была точь-в-точь как ваша, полковник. Так ходит сытый джентльмен, чего-то поджидающий, который прохаживается скорее оттого, что телесно бодр, нежели оттого, что мысленно нетерпелив. Я знал, что и другую походку мне тоже доводилось слышать, но никак не мог вспомнить, где. Что за дикое существо повстречалось мне в странствиях, что неслось на цыпочках в столь необыкновенной манере? Тут где-то звякнули тарелки — и ответ встал предо мной ясно, как купол святого Петра. То была походка официанта — та самая походка, когда корпус наклонён вперёд, глаза опущены, подушечка носка отталкивает пол, а фалды сюртука и салфетка развеваются. Затем я поразмыслил ещё минуты полторы. И, кажется, увидел способ, каким было совершено преступление, — увидел так ясно, будто собирался совершить его сам.

Полковник Паунд пристально посмотрел на него, но кроткие серые глаза рассказчика были устремлены в потолок с почти безмятежной задумчивостью.

— Преступление, — медленно проговорил он, — как и всякое иное произведение искусства. Не удивляйтесь; преступления отнюдь не единственные произведения искусства, выходящие из адской мастерской. Но у всякого произведения искусства, божественного или дьявольского, есть одна непременная черта — я хочу сказать, что суть его проста, как бы ни было сложно исполнение. Так, в «Гамлете», скажем, гротескность могильщика, цветы безумной девушки, причудливое щегольство Осрика, бледность призрака и оскал черепа — всё это диковины, сплетённые в некий запутанный венок вокруг одной простой трагической фигуры человека в чёрном. Что ж, и это, — сказал он, медленно, с улыбкой, слезая со своего места, — и это тоже незамысловатая трагедия человека в чёрном. Да, — продолжал он, видя, что полковник с некоторым удивлением поднял на него глаза, — вся эта история вертится вокруг чёрного сюртука. Здесь, как и в «Гамлете», есть рококошные наросты — вы сами, к примеру. Есть мёртвый официант, который был там, где не мог быть. Есть незримая рука, что смела с вашего стола серебро и растаяла в воздухе. Но всякое хитроумное преступление в конечном счёте зиждется на каком-нибудь совсем простом факте — факте, который сам по себе вовсе не таинствен. Загадочность рождается оттого, что его прикрывают, отводят от него мысли людей. Это крупное, тонкое и (при обычном ходе вещей) весьма прибыльное преступление было построено на том незатейливом факте, что вечерний костюм джентльмена ничем не отличается от костюма официанта. Всё остальное было лицедейством — и, надо признать, чертовски хорошим лицедейством.

— И всё же, — сказал полковник, вставая и хмуро глядя на свои сапоги, — я не уверен, что понимаю.

— Полковник, — сказал отец Браун, — говорю вам: этот архангел наглости, укравший ваши вилки, раз двадцать прошёлся взад и вперёд по этому коридору в сиянии всех ламп, под пристальными взглядами всех глаз. Он не прятался по тёмным углам, где подозрение могло бы его отыскать. Он неустанно двигался по освещённым коридорам, и всюду, куда бы ни шёл, казалось, будто он тут по праву. Не спрашивайте меня, как он выглядел; вы сами видели его нынче вечером раз шесть или семь. Вы вместе с прочей знатью ждали в приёмной, в конце вон того коридора, где сразу за ней терраса. Всякий раз, оказываясь среди вас, господ, он являлся молниеносной поступью официанта — с наклонённой головой, хлопающей салфеткой и летящими ногами. Он вылетал на террасу, что-то делал со скатертью и стрелой уносился обратно, к конторке и людским. К тому времени, как он попадал под взгляд конторщика и официантов, он становился другим человеком в каждом дюйме тела, в каждом невольном движении. Он прохаживался среди прислуги с той рассеянной надменностью, какую все они не раз видели у своих господ. Их ничуть не удивляло, что кто-нибудь из обедающей знати расхаживает по всем закоулкам дома, точно зверь в зоологическом саду; они-то знают, что ничто так не выдаёт светского франта, как привычка ходить где вздумается. Когда ему великолепно надоедало шагать по тому коридору, он поворачивал и брёл обратно мимо конторки; в тени арки чуть поодаль он преображался, словно от порыва волшебства, и снова спешил вперёд, к Двенадцати Рыболовам, — угодливый служитель. С чего бы господам глядеть на случайного официанта? С чего бы официантам подозревать первосортного гуляющего джентльмена? Раз или два он проделывал самые хладнокровные трюки. В личных покоях хозяина он развязно потребовал сифон содовой, сказав, что его мучит жажда. Он добродушно заявил, что отнесёт его сам, — и отнёс; отнёс быстро и исправно, прямо сквозь вашу гущу, — официант при очевидном поручении. Разумеется, долго так продолжаться не могло, но нужно было продержаться лишь до конца рыбной перемены.

— Хуже всего пришлось ему, когда официанты выстроились в ряд; но даже тогда он ухитрился прислониться к стене как раз за углом, да так, что в тот важнейший миг официанты приняли его за джентльмена, а джентльмены — за официанта. Остальное прошло в мгновение ока. Если какой-нибудь официант заставал его вдали от стола, то заставал томного аристократа. Ему оставалось лишь рассчитать всё за две минуты до того, как уберут рыбу, обратиться в проворного лакея и убрать её самому. Он поставил тарелки на буфет, сунул серебро во внутренний карман, отчего тот оттопырился, и понёсся, как заяц (я слышал, как он бежал), пока не достиг гардеробной. Здесь ему оставалось снова сделаться толстосумом — толстосумом, которого внезапно вызвали по делу. Ему оставалось лишь отдать номерок гардеробщику и выйти столь же элегантно, как вошёл. Только вот… только вот гардеробщиком случился я.

— Что вы с ним сделали? — воскликнул полковник с необычной горячностью. — Что он вам сказал?

— Прошу прощения, — невозмутимо ответил священник, — но на этом рассказ мой кончается.

— А начинается самое интересное, — пробормотал Паунд. — Профессиональный его фокус я, кажется, понял. Но вот вашего никак не ухвачу.

— Мне пора идти, — сказал отец Браун.

Они вместе прошли по коридору в вестибюль, где увидели свежее, веснушчатое лицо герцога Честера, который упруго нёсся им навстречу.

— Идёмте же, Паунд, — задыхаясь, крикнул он. — Я вас повсюду ищу. Обед снова в самом разгаре, и старику Одли предстоит держать речь в честь спасённых вилок. Хотим, знаете ли, завести какой-нибудь новый обряд в память об этом событии. Послушайте, ведь это вы вернули добро, — что предложите?

— Что ж, — отозвался полковник, глядя на него с некоторой язвительной благосклонностью, — я предложил бы отныне носить зелёные фраки вместо чёрных. Мало ли какие недоразумения возникают, когда так похож на официанта.

— Да бросьте вы! — возразил молодой человек. — Джентльмен никогда не похож на официанта.

— Как и официант на джентльмена, надо полагать, — сказал полковник Паунд, всё с тем же мрачноватым смешком на лице. — Преподобный сэр, ваш приятель, должно быть, весьма ловок, коли сумел сыграть джентльмена.

Отец Браун застегнул своё неприметное пальто до самого подбородка, ибо ночь выдалась ненастная, и снял с вешалки свой неприметный зонт.

— Да, — сказал он, — быть джентльменом — труд, надо думать, тяжёлый; но, знаете ли, порой мне кажется, что быть официантом ничуть не легче.

И, пожелав всем доброго вечера, он толкнул тяжёлые двери этого дворца увеселений. Золотые ворота затворились за ним, и он бодрым шагом двинулся по сырым, тёмным улицам в поисках грошового омнибуса.