第11章 共12章

Сломанный меч

Тысяча рук леса была седой, а миллион его пальцев — серебряным. В небе цвета тёмного зеленовато-синего сланца звёзды сияли холодно и резко, точно осколки колотого льда. Вся эта густо поросшая лесом и редко населённая округа окоченела от горького и ломкого мороза. Чёрные провалы между стволами деревьев казались бездонными чёрными пещерами того скандинавского ада — ада неизмеримой стужи. Даже квадратная каменная башня церкви выглядела северной до языческого, словно то была какая-то варварская башня среди морских скал Исландии. Странная выдалась ночь для того, чтобы бродить по кладбищу. Но, с другой стороны, быть может, оно того стоило.

Кладбище круто вздымалось из пепельной лесной пустоши этаким горбом или плечом зелёного дёрна, который в свете звёзд отливал серым. Большинство могил кренились набок, а тропа, ведущая к церкви, была крута, как лестница. На самой вершине холма, на единственном ровном и открытом месте, стоял памятник, которым и славились эти края. Он странно выделялся среди безликих окрестных могил, ибо был творением одного из величайших скульпторов современной Европы; и всё же слава мастера тотчас забывалась в славе того, чей образ он изваял. При касаниях маленького серебряного карандаша звёздного света вырисовывалась массивная металлическая фигура лежащего навзничь воина: сильные руки, сомкнутые в вечной молитве, огромная голова, покоящаяся на ружье, как на подушке. Почтенное лицо было бородатым — вернее, обрамлённым бакенбардами на старинный, тяжеловесный лад полковника Ньюкома. Мундир, хоть и намеченный лишь несколькими простыми штрихами, был мундиром современной войны. По правую руку от воина лежал меч с обломленным остриём; по левую — Библия. Знойными летними днями к гробнице съезжались повозки, полные американцев и образованных обитателей предместий; но даже тогда бескрайняя лесная страна с её единственным приземистым куполом кладбища и церкви казалась им местом до странности немым и заброшенным. А в этой стылой тьме глухой зимы всякий подумал бы, что здесь можно остаться наедине со звёздами. И всё же в безмолвии оцепенелых чащ скрипнула деревянная калитка, и две смутные фигуры в чёрном стали подниматься по тропинке к могиле.

Так слаб был этот ледяной звёздный свет, что о них нельзя было различить ничего, кроме того, что оба одеты в чёрное, а из них один — непомерно велик, тогда как другой (быть может, по контрасту) почти пугающе мал. Они поднялись к огромной изваянной гробнице славного воина и несколько минут молча смотрели на неё. В широком кругу вокруг не было ни единого человека, ни, пожалуй, ни единой живой души; и болезненное воображение вполне могло усомниться, люди ли они сами. Во всяком случае, начало их разговора могло показаться странным. После первого молчания малорослый сказал другому:

— Где мудрец прячет камешек?

И высокий ответил вполголоса:

— На берегу.

Малорослый кивнул и после недолгого молчания спросил:

— А где мудрец прячет лист?

И тот ответил:

— В лесу.

Снова наступила тишина, а затем высокий продолжил:

— Ты хочешь сказать, что, когда мудрецу нужно спрятать настоящий алмаз, он, как известно, прячет его среди поддельных?

— Нет, нет, — рассмеявшись, ответил маленький, — не станем ворошить прошлое.

Секунду-другую он потопал озябшими ногами, а потом сказал:

— Я вовсе не об этом думаю, а о другом; о чём-то весьма особенном. Чиркни-ка спичкой, будь добр.

Верзила пошарил в кармане, и вскоре скрежет и вспышка позолотили всю плоскую грань памятника. На ней чёрными буквами были высечены хорошо известные слова, которые с таким благоговением читали столь многие американцы: «Священной памяти генерала сэра Артура Сент-Клэра, героя и мученика, который всегда одерживал победу над врагами и всегда их щадил, но был предательски убит ими под конец. Да наградит и да отомстит за него Господь, на Которого он уповал».

Спичка обожгла верзиле пальцы, почернела и упала. Он было хотел чиркнуть другой, но малорослый спутник остановил его.

— Всё в порядке, Фламбо, старина; я увидел то, что хотел. Точнее, я не увидел того, чего не хотел видеть. А теперь нам предстоит пройти по дороге полторы мили до ближайшего трактира, и я попробую всё тебе рассказать. Ибо, видит небо, чтобы отважиться поведать такую историю, человеку не помешают огонь в очаге и добрый эль.

Они спустились по обрывистой тропе, снова заперли на щеколду ржавую калитку и зашагали гулким, отчётливым шагом по мёрзлой лесной дороге. Они прошли добрую четверть мили, прежде чем малорослый заговорил снова. Он сказал:

— Да; мудрец прячет камешек на берегу. Но что ему делать, если берега нет? Знаешь ли ты хоть что-нибудь об этой громкой истории с Сент-Клэром?

— Об английских генералах я ничего не знаю, отец Браун, — со смехом ответил рослый, — хотя кое-что знаю об английских полицейских. Знаю только, что вы протащили меня в этакий изрядный хоровод по всем святыням этого малого, кто бы он ни был. Можно подумать, будто его схоронили в шести разных местах. Я видел памятник генералу Сент-Клэру в Вестминстерском аббатстве. Я видел вздыбленную конную статую генерала Сент-Клэра на набережной. Я видел медальон Сент-Клэра на улице, где он родился, и ещё один — на улице, где он жил; а теперь вы в потёмках тащите меня к его гробу на сельском погосте. Я уже начинаю уставать от его великолепной особы, тем более что решительно не понимаю, кто он такой. Что вы разыскиваете во всех этих склепах и изваяниях?

— Я ищу лишь одно слово, — сказал отец Браун. — Слово, которого там нет.

— Что ж, — спросил Фламбо, — вы собираетесь мне об этом хоть что-нибудь рассказать?

— Мне придётся разделить рассказ надвое, — заметил священник. — Сперва то, что известно всем; а затем то, что известно мне. Так вот, то, что известно всем, коротко и просто. А ещё оно совершенно неверно.

— Вот и славно, — весело сказал верзила по имени Фламбо. — Начнём с неверного конца. Начнём с того, что известно всем и что неправда.

— Если и не совсем неправда, то по меньшей мере весьма неполно, — продолжал Браун. — Ибо на самом деле всё, что известно публике, сводится именно к следующему. Публике известно, что Артур Сент-Клэр был великим и удачливым английским генералом. Известно, что после блестящих, но осмотрительных кампаний в Индии и Африке он командовал войсками против Бразилии, когда великий бразильский патриот Оливье предъявил свой ультиматум. Известно, что в тот раз Сент-Клэр с ничтожно малым отрядом напал на Оливье, у которого сил было превеликое множество, и был захвачен в плен после героического сопротивления. И известно, что после пленения — к ужасу всего цивилизованного мира — Сент-Клэра повесили на ближайшем дереве. Его нашли качающимся на ветке, когда бразильцы отступили, а на шее у него висел его сломанный меч.

— И эта общеизвестная история неверна? — предположил Фламбо.

— Нет, — спокойно ответил его друг, — эта история вполне верна, насколько она заходит.

— Что ж, по-моему, заходит она достаточно далеко! — сказал Фламбо. — Но если общеизвестная история верна, то в чём же тайна?

Они миновали не одну сотню серых призрачных деревьев, прежде чем маленький священник ответил. Затем он задумчиво прикусил палец и сказал:

— Видите ли, тайна эта — тайна психологии. Или, вернее, тайна двух психологий. В той бразильской истории двое самых прославленных людей современности поступили наперекор собственному характеру. Заметьте, и Оливье, и Сент-Клэр были героями — настоящими, без всякого сомнения; это было точно поединок Гектора с Ахиллом. Так вот, что бы вы сказали о деле, в котором Ахилл оказался трусом, а Гектор — предателем?

— Продолжайте, — нетерпеливо сказал рослый, когда другой снова прикусил палец.

— Сэр Артур Сент-Клэр был солдатом старого, набожного склада — того самого склада, что спас нас во время сипайского мятежа, — продолжал Браун. — Он всегда больше ценил долг, нежели удаль; и при всей своей личной храбрости был решительно осторожным командиром, особенно негодовавшим против всякой напрасной гибели солдат. И всё же в этом своём последнем бою он предпринял нечто такое, что и младенцу было бы ясно как нелепость. Не надо быть стратегом, чтобы понять, что затея была безумна, как ветер; ровно так же, как не надо быть стратегом, чтобы убраться с пути мчащегося омнибуса. Вот вам первая тайна: куда девался рассудок английского генерала? Вторая загадка: куда девалось сердце генерала бразильского? Президента Оливье можно было называть фантазёром или докукой; но даже враги признавали, что он был великодушен до рыцарственности. Едва ли не всякого пленника, какого он когда-либо захватывал, он отпускал на волю, а то и осыпал милостями. Люди, вправду причинившие ему зло, уходили от него растроганные его простотой и добросердечием. С какой же стати ему единственный раз в жизни было дьявольски мстить — да ещё за тот самый удар, который никак не мог его задеть? Что ж, вот вам и всё. Один из мудрейших людей на свете повёл себя как болван без всякой причины. Один из лучших людей на свете повёл себя как изверг без всякой причины. Вот вам вся суть, короткая и длинная; и я оставляю это вам, мой мальчик.

— Ну уж нет, — фыркнув, сказал другой. — Я оставляю это вам; и вы уж будьте любезны рассказать мне всё как есть.

— Что ж, — продолжал отец Браун, — было бы несправедливо утверждать, будто общее мнение таково, как я его изложил, не прибавив, что с тех пор произошло ещё два события. Не скажу, чтобы они пролили новый свет; ибо разобраться в них не может никто. Но они породили новый род тьмы; они бросили тьму в новых направлениях. Первое было такое. Домашний врач семьи Сент-Клэров рассорился с этой семьёй и принялся печатать целую серию язвительных статей, в которых объявлял покойного генерала религиозным маньяком; но, судя по самому изложению, это, кажется, означало немногим более, нежели просто человека набожного.

— Как бы там ни было, история сошла на нет. Все, разумеется, знали, что за Сент-Клэром водились кое-какие странности пуританского благочестия. Второе происшествие было куда примечательнее. В том злосчастном и брошенном без подмоги полку, что предпринял безрассудную вылазку у Чёрной реки, служил некий капитан Кит, который в ту пору был помолвлен с дочерью Сент-Клэра, а впоследствии на ней женился. Он был из тех, кого захватил Оливье, и, подобно всем прочим, кроме генерала, был, по всей видимости, щедро обласкан и незамедлительно отпущен на волю. Лет двадцать спустя этот человек, ставший к тому времени подполковником Китом, издал нечто вроде автобиографии под названием «Британский офицер в Бирме и Бразилии». В том месте, где читатель с нетерпением ждёт хоть какого-то рассказа о тайне бедствия Сент-Клэра, можно найти следующие слова: «Всюду в этой книге я описывал события в точности так, как они происходили, придерживаясь того старомодного убеждения, что слава Англии достаточно стара, чтобы постоять за себя сама. Исключение я сделаю в этом деле о поражении у Чёрной реки; и причины мои, хоть и личного свойства, почтенны и настоятельны. Всё же прибавлю следующее ради справедливости к памяти двух выдающихся людей. Генерала Сент-Клэра обвиняли в неспособности в том случае; я же могу по крайней мере засвидетельствовать, что это дело, если понимать его верно, было одним из самых блестящих и мудрых во всей его жизни. Президента Оливье, по столь же ходким толкам, обвиняют в жестокой несправедливости. Я полагаю своим долгом ради чести противника заявить, что в тот раз он поступил с добросердечием, даже превосходящим то, что было ему свойственно. Говоря попросту, я могу заверить моих соотечественников, что Сент-Клэр отнюдь не был таким глупцом, а Оливье — таким зверем, какими они казались. Это всё, что я имею сказать; и никакие земные соображения не заставят меня прибавить к этому ни слова».

Большая мёрзлая луна, точно сияющий снежный ком, стала проглядывать сквозь путаницу ветвей впереди них, и при её свете рассказчик смог освежить в памяти текст капитана Кита по клочку печатной бумаги. Когда он сложил его и сунул обратно в карман, Фламбо вскинул руку с истинно французским жестом.

— Погодите, погодите, — возбуждённо воскликнул он. — По-моему, я угадаю с первого захода.

Он зашагал вперёд, тяжело дыша, вытянув чёрную голову и бычью шею, точно человек, выигрывающий состязание в ходьбе. Маленький священник, забавляясь и любопытствуя, с трудом поспевал за ним рысцой. Прямо перед ними деревья немного расступились вправо и влево, и дорога устремилась вниз через светлую, залитую луной долину, чтобы затем снова нырнуть, будто кролик, в стену другого леса. Вход в дальний лес выглядел маленьким и круглым, точно чёрное жерло далёкого железнодорожного туннеля. Но до него оставалось ярдов сто, и он зиял, как пещера, когда Фламбо заговорил снова.

— Понял, — вскричал он наконец, хлопнув себя огромной ладонью по бедру. — Четыре минуты размышлений — и я сам могу рассказать вам всю вашу историю.

— Хорошо, — согласился его друг. — Рассказывайте.

Фламбо поднял голову, но понизил голос.

— Генерал сэр Артур Сент-Клэр, — сказал он, — происходил из семьи, в которой безумие было наследственным; и вся его цель состояла в том, чтобы уберечь от этого свою дочь, а по возможности — даже будущего зятя. Справедливо или нет, но он полагал, что окончательный крах близок, и решился на самоубийство. Однако обычное самоубийство трубно возвестило бы как раз о той мысли, которой он страшился. По мере того как приближалась кампания, тучи всё гуще застилали его разум; и наконец в безумную минуту он принёс общественный долг в жертву личному. Он опрометчиво ринулся в бой, надеясь пасть от первого же выстрела. Когда же он обнаружил, что добился лишь плена и позора, запечатанная бомба в его мозгу взорвалась, и он сломал собственный меч и повесился.

Он твёрдо смотрел на серую стену леса впереди с единственным чёрным провалом в ней, точно на разверстую пасть могилы, в которую погружалась их тропа. Быть может, нечто угрожающее в дороге, столь внезапно поглощаемой мраком, усилило его живое видение трагедии, ибо он содрогнулся.

— Жуткая история, — сказал он.

— Жуткая история, — повторил священник, склонив голову. — Но не настоящая.

Потом он с каким-то отчаянием запрокинул голову и воскликнул:

— О, как бы я желал, чтобы она была настоящей!

Рослый Фламбо обернулся и уставился на него.

— Ваша история чистая, — воскликнул отец Браун, глубоко взволнованный. — Славная, светлая, честная история, такая же открытая и белая, как эта луна. Безумие и отчаяние довольно невинны. Есть вещи и похуже, Фламбо.

Фламбо в смятении вскинул взгляд на призванную им луну; и оттуда, где он стоял, чёрный сук дерева выгибался поперёк неё в точности как рог дьявола.

— Отец... отец, — воскликнул Фламбо, взмахнув рукою по-французски и шагнув вперёд ещё стремительнее, — вы хотите сказать, что было хуже?

— Хуже, — отозвался Пол, словно мрачное эхо. И они погрузились в чёрный монастырский свод леса, что тянулся мимо них смутным гобеленом стволов, точно один из тёмных коридоров в сновидении.

Вскоре они очутились в самых потаённых недрах чащи и почувствовали, как их тесно обступает невидимая листва, когда священник заговорил снова:

— Где мудрец прячет лист? В лесу. Но что он делает, если леса нет?

— Ну, ну, — раздражённо воскликнул Фламбо, — что же он делает?

— Он выращивает лес, чтобы спрятать в нём лист, — произнёс священник глухим голосом. — Страшный грех.

— Послушайте, — нетерпеливо воскликнул его друг, ибо тёмный лес и тёмные речи начинали действовать ему на нервы, — расскажете вы мне эту историю или нет? Какие ещё есть улики?

— Есть ещё три обрывка улик, — ответил тот, — которые я откопал по разным закоулкам; я изложу их в порядке логическом, а не хронологическом. Прежде всего, разумеется, за ход и исход сражения ручаются собственные депеши Оливье, достаточно ясные. Он окопался с двумя или тремя полками на высотах, круто спускавшихся к Чёрной реке, за которой лежала более низменная и болотистая местность. Далее вновь тянулась слегка возвышающаяся земля, где стоял передовой английский пост, поддерживаемый другими, находившимися, однако, значительно у него в тылу. Британские силы в целом заметно превосходили числом; но именно этот полк отстоял от своей базы достаточно далеко, чтобы Оливье задумался о том, чтобы перейти реку и отрезать его. Однако к закату он решил удержать собственную позицию, особенно сильную. На рассвете следующего утра он был как громом поражён, увидев, что эта отбившаяся горстка англичан, вовсе не поддержанная с тыла, бросилась через реку — половина по мосту справа, а другая половина по броду выше по течению — и сгрудилась на болотистом берегу под ним.

— То, что они вздумали атаковать столь малыми силами столь сильную позицию, было уже само по себе невероятно; но Оливье заметил нечто ещё более необычайное. Ибо вместо того, чтобы попытаться захватить более твёрдую почву, этот безумный полк, оставив за спиною реку одним отчаянным броском, не сделал больше ничего, а увяз там в грязи, точно мухи в патоке. Излишне говорить, что бразильцы пробивали в них артиллерией огромные бреши, на что те могли отвечать лишь бойким, но всё редеющим ружейным огнём. И всё же они не дрогнули; и краткий отчёт Оливье завершается горячей данью восхищения мистической доблести этих безумцев. «Наконец наша линия двинулась вперёд, — пишет Оливье, — и сбросила их в реку; мы захватили самого генерала Сент-Клэра и нескольких других офицеров. Полковник и майор оба пали в бою. Не могу удержаться, чтобы не сказать, что немного более прекрасных зрелищ видала история, нежели последний рубеж этого необычайного полка: раненые офицеры подбирали винтовки убитых солдат, а сам генерал верхом, с непокрытой головой и сломанным мечом, встречал нас лицом к лицу». О том, что сталось с генералом после, Оливье молчит столь же, сколь и капитан Кит.

— Ну, — буркнул Фламбо, — переходите к следующей улике.

— Следующую улику, — сказал отец Браун, — пришлось разыскивать долго, но рассказать о ней недолго. В конце концов я нашёл в богадельне на Линкольнширских болотах старого солдата, который не только был ранен у Чёрной реки, но и в самом деле стоял на коленях подле полковника этого полка, когда тот умирал. Полковник этот был некий Клэнси, здоровенный бык-ирландец; и, кажется, он умер едва ли не столько же от ярости, сколько от пуль. Во всяком случае, он-то не был повинен в том нелепом набеге; его, должно быть, навязал ему генерал. По словам моего осведомителя, последние его назидательные слова были таковы: «Вон уходит проклятый старый осёл с отломанным концом меча. Жаль, что не с отломанной головой». Заметьте, что все, кажется, обратили внимание на эту подробность о сломанном клинке, хотя большинство относится к ней несколько благоговейнее, нежели покойный полковник Клэнси. А теперь третий обрывок.

Тропа их через лес пошла в гору, и рассказчик приостановился, чтобы перевести дух, прежде чем продолжить. Затем он заговорил всё тем же деловитым тоном:

— Всего месяц или два назад в Англии умер некий бразильский чиновник, который повздорил с Оливье и покинул свою страну. Он был личностью хорошо известной и здесь, и на континенте — испанец по имени Эспадо; я и сам знал его, желтолицего старого щёголя с крючковатым носом. По разным личным причинам мне было дозволено ознакомиться с оставшимися после него бумагами; он, разумеется, был католик, и я находился при нём к концу. Среди его вещей не оказалось ничего, что осветило бы хоть какой-нибудь уголок этого чёрного дела Сент-Клэра, кроме пяти-шести обыкновенных тетрадей, исписанных дневником какого-то английского солдата. Могу лишь предположить, что бразильцы нашли его на одном из павших. Так или иначе, дневник обрывается разом в ночь перед сражением.

— Но описание того последнего дня в жизни бедняги, право же, стоило прочтения. Дневник у меня с собою; но здесь слишком темно, чтобы читать, и я перескажу вам его вкратце. Начало этой записи полно шуток, очевидно, гулявших меж солдатами, о ком-то по прозванию Стервятник. Не похоже, чтобы этот человек, кто бы он ни был, был одним из них, ни даже англичанином; и не то чтобы о нём прямо говорили как о враге. Скорее звучит так, будто он был каким-то местным посредником и не сражавшимся; может быть, проводником или журналистом. Он о чём-то шептался со старым полковником Клэнси; но чаще его видали беседующим с майором. И впрямь, майор занимает в рассказе этого солдата немалое место; худощавый темноволосый человек, по-видимому, по фамилии Мюррей — уроженец севера Ирландии и пуританин. Постоянно шутят о противоположности между суровостью этого ольстерца и весёлым нравом полковника Клэнси. Есть также некая шутка о том, что Стервятник носит яркую одежду.

— Но все эти легкомысленные речи разом сметает то, что можно с полным правом назвать звуком горна. Позади английского лагеря и почти параллельно реке пролегала одна из немногих больших дорог той округи. К западу дорога заворачивала к реке, которую пересекала по упомянутому уже мосту. К востоку дорога уходила вспять в глушь, и в какой-нибудь паре миль по ней стоял следующий английский пост. С этой стороны в тот вечер по дороге показался блеск и звон лёгкой кавалерии, в которой даже простодушный автор дневника с изумлением узнал генерала со свитой. Он ехал на том великолепном белом коне, какого вы столь часто видели в иллюстрированных газетах и на академических полотнах; и можете быть уверены, что приветствие, ему оказанное, было отнюдь не одной лишь церемонией. Он же, во всяком случае, не тратил времени на церемонии, но, спрыгнув тотчас с седла, смешался с группою офицеров и завёл настойчивую, хоть и доверительную речь. Более всего поразила нашего друга-дневниковеда его особая склонность обсуждать дела с майором Мюрреем; но, впрочем, такой выбор, пока он не бросался в глаза, был отнюдь не противоестествен. Эти двое созданы были для взаимной приязни; оба были из тех, кто «читает свою Библию»; оба принадлежали к старому евангелическому типу офицера. Как бы то ни было, несомненно, что, когда генерал вновь сел в седло, он всё ещё горячо говорил с Мюрреем; и когда он шагом повёл коня по дороге к реке, рослый ольстерец всё шёл рядом, держась за повод, в пылком споре. Солдаты следили за ними обоими, пока те не скрылись за купою деревьев, где дорога сворачивала к реке. Полковник вернулся к себе в палатку, а солдаты — к своим постам; человек с дневником помешкал ещё минуты четыре и увидел дивное зрелище.

— Великий белый конь, что медленно шёл вниз по дороге, как шагал он во стольких процессиях, вдруг помчался назад, галопом взлетая по дороге к ним, будто обезумел от жажды выиграть скачку. Сперва они подумали, что он понёс седока; но вскоре разглядели, что генерал, превосходный наездник, сам гонит его во весь опор. Конь и всадник вихрем налетели на них; и тогда, осадив шатающегося скакуна, генерал обратил к ним лицо, подобное пламени, и позвал полковника, словно труба, что будит мёртвых.

— Я полагаю, что все сокрушительные события этой катастрофы обрушились одно на другое, свалились как попало в умах таких людей, как наш друг с дневником. С ошеломлённым волнением, точно во сне, они очутились падающими — в буквальном смысле падающими — в свои ряды и узнали, что атаку через реку надлежит начать немедленно. Генерал и майор, говорили, что-то обнаружили у моста, и оставалось лишь мгновение, чтобы ударить ради спасения. Майор тотчас поскакал назад — поднять резерв на дороге позади; было сомнительно, чтобы даже при столь спешном призыве помощь поспела к ним вовремя. Но перейти поток они должны были той же ночью и к утру захватить высоты. Как раз на самом трепете и биении этого романтического ночного марша дневник внезапно обрывается.

Отец Браун поднялся вперёд; ибо лесная тропа сделалась уже, круче и извилистее, покуда им не стало казаться, будто они всходят по винтовой лестнице. Голос священника донёсся сверху из темноты.

— Была ещё одна мелкая и огромная подробность. Когда генерал звал их к рыцарской атаке, он наполовину выхватил меч из ножен; а затем, словно устыдясь такой мелодрамы, вновь вдвинул его обратно. Опять же меч, видите ли.

Полусвет пробился сквозь сплетение ветвей над ними, набросив призрак сети им под ноги; ибо они снова восходили к бледному сиянию нагой ночи. Фламбо ощущал истину вокруг себя как атмосферу, но не как мысль. Он ответил в замешательстве:

— Ну, а что не так с мечом? У офицеров обыкновенно бывают мечи, разве нет?

— В современной войне о них не часто поминают, — бесстрастно отозвался тот, — но в этом деле проклятый меч попадается на каждом шагу.

— Ну и что с того? — проворчал Фламбо. — Дешёвенький, картинный случай — клинок старика ломается в его последнем бою. Всякий поставил бы, что газеты за это ухватятся, как оно и вышло. На всех этих надгробиях и прочем он изображён обломанным у острия. Надеюсь, вы не потащили меня в эту полярную экспедицию единственно потому, что двое людей с глазом на картинку увидали сломанный меч Сент-Клэра.

— Нет, — воскликнул отец Браун резким голосом, точно пистолетным выстрелом, — но кто видел его несломанный меч?

— Что вы хотите сказать? — воскликнул тот и замер под звёздами. Они разом вышли из серых врат леса.

— Я говорю: кто видел его несломанный меч? — упрямо повторил отец Браун. — Во всяком случае, не автор дневника; генерал вовремя вложил его в ножны.

Фламбо огляделся в лунном свете, как ослеплённый человек мог бы озираться на солнце; и друг его продолжал, впервые с горячностью:

— Фламбо, — воскликнул он, — я не могу этого доказать, даже перерыв все могилы. Но я в этом уверен. Позвольте прибавить лишь ещё один крохотный факт, который опрокидывает всё дело. Полковник по странной случайности одним из первых был сражён пулей. Его сразило задолго до того, как войска сошлись врукопашную. Но он видел сломанный меч Сент-Клэра. Почему тот был сломан? Как он был сломан? Друг мой, он был сломан ещё до сражения.

— О! — произнёс его друг с какой-то унылой шутливостью. — И где же, скажите на милость, другой обломок?

— Могу вам сказать, — тотчас отозвался священник. — В северо-восточном углу кладбища протестантского собора в Белфасте.

— Вот как? — осведомился тот. — Вы его там искали?

— Я не мог, — с откровенным сожалением ответил Браун. — Над ним стоит большой мраморный памятник; памятник героическому майору Мюррею, что пал, доблестно сражаясь в знаменитой битве при Чёрной реке.

Фламбо словно внезапно ожил, точно от толчка тока.

— Вы хотите сказать, — хрипло воскликнул он, — что генерал Сент-Клэр ненавидел Мюррея и убил его на поле битвы, потому что...

— Вы всё ещё полны добрых и чистых мыслей, — сказал тот. — Было хуже.

— Ну, — сказал рослый человек, — мой запас злого воображения иссяк.

Священник, казалось, и вправду не знал, с чего начать, и наконец снова произнёс:

— Где мудрец спрятал бы лист? В лесу.

Тот не ответил.

— Не будь леса, он вырастил бы лес. А если бы он желал спрятать мёртвый лист, он вырастил бы мёртвый лес.

Ответа по-прежнему не было, и священник прибавил ещё тише и мягче:

— А если бы человеку понадобилось спрятать мёртвое тело, он сотворил бы поле мёртвых тел, чтобы спрятать его среди них.

Фламбо принялся нетерпеливо шагать вперёд, не терпя промедления ни во времени, ни в пространстве; но отец Браун продолжал, будто договаривая последнюю фразу:

— Сэр Артур Сент-Клэр, как я уже сказал, был из тех, кто читает Библию. В этом-то и была вся его беда. Когда же люди поймут, что человеку нет проку читать свою Библию, если он не читает заодно и чужой? Наборщик читает Библию, выискивая опечатки. Мормон читает Библию и находит там многожёнство; последователь «христианской науки» читает её и находит, что у нас нет ни рук, ни ног. Сент-Клэр был старый англо-индийский солдат-протестант. А теперь вдумайтесь, что это могло означать; и ради всего святого, оставьте ханжеские вздохи. Это мог означать человек, телесно грозный, живущий под тропическим солнцем в восточном обществе и без всякого разумения и руководства пропитывающийся восточной Книгой. Разумеется, он читал Ветхий Завет охотнее, чем Новый. Разумеется, он находил в Ветхом Завете всё, что ему угодно, — похоть, тиранию, предательство. О, смею сказать, он был честен, как вы это называете. Но что за прок человеку быть честным в служении бесчестью?

— В каждой из тех знойных и потаённых стран, куда его заносило, он держал гарем, пытал свидетелей, копил постыдное золото; но, конечно, он сказал бы, не отводя глаз, что делает это во славу Господа. Моё собственное богословие вполне выражается вопросом: какого Господа? Как бы то ни было, у подобного зла есть одно свойство: оно отворяет в аду дверь за дверью, и всякий раз в покои всё меньшие и меньшие. В этом и состоит истинный приговор преступлению — что человек не становится всё безумнее и безумнее, а лишь всё подлее и подлее. Сент-Клэра вскоре удушили тяготы подкупа и шантажа; и денег ему требовалось всё больше и больше. А ко времени битвы при Чёрной реке он проваливался из мира в мир, покуда не достиг того места, что Данте помещает на самое дно вселенной.

— Что вы хотите этим сказать? — снова спросил его друг.

— Вот что, — отозвался священник и внезапно указал на затянутую льдом лужу, блестевшую в лунном свете. — Помните, кого Данте поместил в последний круг, во льды?

— Предателей, — сказал Фламбо и содрогнулся. Оглядывая нечеловеческий пейзаж деревьев с их насмешливыми, почти непристойными очертаниями, он почти вообразил себя Данте, а священника с его тонкой струйкой голоса — Вергилием, ведущим его через страну вечного греха.

Голос продолжал: — Оливье, как вы знаете, был донкихотом и не позволял держать ни тайной службы, ни шпионов. Однако дело это, как и многие другие, обделали за его спиной. Заправлял им мой старый знакомый Эспадо; это был франт в ярких нарядах, которого за крючковатый нос прозвали Стервятником. Выдавая себя за некоего благодетеля-филантропа на фронте, он ощупью пробирался сквозь английскую армию и наконец наложил пальцы на единственного продажного в ней человека — да простит меня Бог! — и человек этот был на самой вершине. Сент-Клэр отчаянно нуждался в деньгах, и в горах денег. Опозоренный семейный врач грозил теми поразительными разоблачениями, что позже начались и были оборваны; рассказами о чудовищных, доисторических делах на Парк-Лейн; о том, что вершил английский евангелист и что отдавало человеческими жертвоприношениями и полчищами рабов. Деньги нужны были и на приданое дочери; ибо слава богатства была ему так же сладка, как и само богатство. Он оборвал последнюю нить, шепнул словечко в Бразилию — и богатство хлынуло от врагов Англии. Но не он один говорил с Эспадо-Стервятником. Каким-то образом мрачный, суровый молодой майор из Ольстера угадал жуткую правду; и когда они вместе медленно шли по той дороге к мосту, Мюррей объявлял генералу, что тот должен немедленно подать в отставку или пойти под трибунал и под расстрел. Генерал тянул с ним время, пока они не дошли до опушки тропических деревьев у моста; и там, у поющей реки и залитых солнцем пальм (ибо я вижу эту картину), генерал выхватил саблю и вонзил её в тело майора.

Зимняя дорога изгибалась через гребень в лютом морозе, среди жестоких чёрных очертаний кустов и зарослей; но Фламбо чудилось, будто за нею он смутно различает краешек сияния — не звёздного и не лунного, а такого огня, какой разводят люди. Он не сводил с него глаз, пока рассказ близился к концу.

— Сент-Клэр был исчадием ада, но исчадием породистым. Никогда, готов поклясться, не был он так ясен умом и так силён, как в тот миг, когда бедняга Мюррей холодной глыбой лежал у его ног. Никогда во всех своих триумфах, как верно сказал капитан Кит, не был этот великий человек так велик, как в этом последнем, презренном для всего мира поражении. Он хладнокровно оглядел своё оружие, чтобы стереть кровь, — и увидел, что остриё, вошедшее меж лопаток его жертвы, обломилось и осталось в теле. Он совершенно спокойно, словно сквозь окно клубной гостиной, увидел всё, что должно за этим последовать. Он увидел, что люди неизбежно найдут необъяснимый труп; извлекут необъяснимое остриё; заметят необъяснимо сломанную шпагу — или отсутствие шпаги. Он убил, но не заставил замолчать. Однако властный его ум восстал против удара; оставался ещё один путь. Он мог сделать труп менее необъяснимым. Он мог нагромоздить гору трупов, чтобы укрыть в ней этот один. Через двадцать минут восемьсот английских солдат уже шли навстречу своей гибели.

Тёплое зарево за чёрным зимним лесом становилось всё гуще и ярче, и Фламбо зашагал быстрее, чтобы дойти до него. Отец Браун тоже ускорил шаг; но, казалось, он был просто поглощён своим рассказом.

— Такова была доблесть этой английской тысячи и таков гений их командира, что, брось они разом на приступ холма, даже их безумный марш мог бы улыбнуться удачей. Но злокозненный ум, игравший ими, как пешками, преследовал иные цели и расчёты. Они должны были оставаться в топях у моста по крайней мере до тех пор, пока английские трупы не станут там привычным зрелищем. А затем — последняя величественная сцена: седовласый воин-святой отдаст свой сломанный меч, дабы прекратить дальнейшую бойню. О, для внезапного замысла это было отменно устроено. Но думаю (доказать не могу), думаю, что именно тогда, когда они увязли в кровавой грязи, кто-то усомнился — и кто-то угадал.

Он на миг умолк, а затем сказал: — Некий голос ниоткуда говорит мне, что угадавший был возлюбленным... тем, кому предстояло взять в жёны дочь старика.

— Но что же с Оливье и с повешением? — спросил Фламбо.

— Оливье, отчасти из рыцарства, отчасти из расчёта, редко обременял свой марш пленными, — пояснил рассказчик. — В большинстве случаев он отпускал всех. И на этот раз он отпустил всех.

— Всех, кроме генерала, — сказал высокий человек.

— Всех, — сказал священник.

Фламбо сдвинул чёрные брови. — Всё же я ещё не всё улавливаю, — сказал он.

— Есть ещё одна картина, Фламбо, — произнёс Браун своим более таинственным, приглушённым голосом. — Доказать я её не могу; но могу большее — я её вижу. Вот на голых, раскалённых холмах на рассвете снимается лагерь, и бразильские мундиры сбиты в квадраты и колонны, готовые к маршу. Вот красная рубаха и длинная чёрная борода Оливье, которая развевается, пока он стоит с широкополой шляпой в руке. Он прощается с великим врагом, которого отпускает на волю, — с простым, белоголовым английским ветераном, что благодарит его от имени своих солдат. Позади в строю замерли остатки англичан; рядом с ними — припасы и повозки для отступления. Бьют барабаны; бразильцы трогаются; англичане недвижны, как статуи. Так они стоят, покуда последний гул и последний отблеск неприятеля не растают на тропическом небосклоне. И тогда все разом меняют позы, будто мертвецы, оживающие вновь; они обращают на генерала свои пятьдесят лиц — лиц, которых не забыть.

Фламбо резко вздрогнул. — А! — вскричал он. — Вы же не хотите сказать...

— Да, — произнёс отец Браун глубоким, взволнованным голосом. — Это английская рука накинула петлю на шею Сент-Клэра; думаю, та самая рука, что надела кольцо на палец его дочери. Это английские руки вздёрнули его на древо позора; руки людей, что боготворили его и шли за ним к победе. И это были английские души (да простит и да укрепит нас всех Господь!), что смотрели, как он раскачивается под чужим солнцем на зелёной пальмовой виселице, и молились в своей ненависти, чтобы он сорвался с неё прямо в ад.

Когда двое перевалили через гребень, на них хлынул сильный багряный свет английской гостиницы с красными занавесями. Она стояла боком к дороге, словно посторонившись в широте своего гостеприимства. Три её двери были распахнуты приглашающе; и даже отсюда слышны были гомон и смех людей, счастливых на один вечер.

— Больше мне вам рассказывать нечего, — сказал отец Браун. — Они судили его в пустыне и уничтожили; а затем, ради чести Англии и его дочери, дали клятву навеки замкнуть повесть о кошельке предателя и обломке клинка убийцы. Быть может — да поможет им Небо — они пытались забыть об этом. Что ж, попробуем и мы забыть; вот наша гостиница.

— От всего сердца, — сказал Фламбо и уже входил было в светлый, шумный бар, но вдруг отшатнулся и едва не упал на дороге.

— Гляньте туда, чёрт возьми! — воскликнул он и застыло указал на квадратную деревянную вывеску, нависавшую над дорогой. На ней смутно виднелись грубые очертания сабельной рукояти с укороченным клинком, и поддельными старинными буквами было выведено: «Под знаком Сломанного меча».

— Разве вы не были готовы? — мягко спросил отец Браун. — Он бог этой округи; половина здешних гостиниц, парков и улиц названа его именем и его историей.

— Я думал, мы покончили с этим прокажённым, — вскричал Фламбо и плюнул на дорогу.

— В Англии с ним вам не покончить никогда, — сказал священник, опустив взгляд, — покуда крепка бронза и стоит камень. Его мраморные статуи веками будут возвышать души гордых, невинных мальчишек, его сельская гробница будет благоухать верностью, как лилиями. Миллионы, никогда его не знавших, будут любить его как отца — этого человека, с которым те немногие, что знали его последними, обошлись как с навозом. Он будет святым; и правды о нём не расскажут никогда, ибо я наконец решился. В раскрытии тайн столько и добра, и зла, что я подверг своё поведение испытанию. Все эти газеты сгинут; шумиха против Бразилии уже улеглась; Оливье уже повсюду чтят. Но я сказал себе: если хоть где-нибудь, поимённо, в металле или мраморе, что переживёт века, подобно пирамидам, полковник Клэнси, или капитан Кит, или президент Оливье, или любой невинный человек будет несправедливо обвинён, тогда я заговорю. А если дело только в том, что Сент-Клэра несправедливо восхваляют, я буду молчать. И я умолчу.

Они нырнули в таверну с красными занавесями, которая внутри оказалась не только уютной, но даже роскошной. На столе стояла серебряная модель гробницы Сент-Клэра — серебряная голова склонена, серебряный меч сломан. По стенам висели цветные фотографии той же сцены и вереницы шарабанов, что возят к ней туристов. Они опустились на удобные мягкие скамьи.

— Ну же, холодно, — воскликнул отец Браун, — давайте возьмём вина или пива.

— Или бренди, — сказал Фламбо.