第8章 共17章

Глава 7. Погружение

Тщетны были бы всякие попытки передать вам тот ужас, с каким я и поныне вспоминаю случившееся в ту ночь. То не был мимолётный страх, какой оставляет по себе дурной сон. Казалось, он лишь углублялся со временем, передаваясь и комнате, и самой мебели, что окружала призрак.

На другой день я ни на миг не могла вынести одиночества. Я рассказала бы обо всём папе, но меня удерживали две противоположные причины. То мне казалось, что он посмеётся над моим рассказом, а я не в силах была снести, чтобы к нему отнеслись как к шутке; то думалось, будто он вообразит, что меня поразил тот таинственный недуг, что вторгся в наши края. Сама я подобных опасений не питала, а так как отец мой с некоторых пор чувствовал себя нездоровым, я боялась встревожить его.

Мне довольно уютно было в обществе моих добродушных наставниц — мадам Перродон и живой мадемуазель Лафонтен. Обе они заметили, что я не в духе и нервна, и в конце концов я поведала им о том, что так тяжко лежало у меня на сердце.

Мадемуазель рассмеялась, но мне почудилось, что мадам Перродон встревожилась.

— Кстати, — со смехом сказала мадемуазель, — длинная липовая аллея под окном спальни Кармиллы — заколдованное место!

— Вздор! — воскликнула мадам, которая, вероятно, сочла эту тему весьма несвоевременной. — И кто же рассказывает такие небылицы, дорогая моя?

— Мартен говорит, что дважды, когда чинили старые ворота на дворе, приходил он туда до восхода солнца и дважды видел одну и ту же женскую фигуру, что спускалась по липовой аллее.

— Что ж, немудрено, коли на речных лугах ещё есть коровы, которых надо доить, — сказала мадам.

— Пожалуй; но Мартен предпочитает пугаться, и глупца более напуганного я в жизни своей не видывала.

— Только не говорите об этом ни слова Кармилле, ведь ей эта аллея видна из окна её комнаты, — вставила я, — а она, если только это возможно, ещё большая трусиха, чем я.

Кармилла сошла вниз в тот день позднее обыкновенного.

— Я так испугалась минувшей ночью, — сказала она, едва мы остались вдвоём, — и, право, мне непременно привиделось бы нечто ужасное, если бы не тот талисман, что я купила у бедного маленького горбуна, которого так дурно бранила. Мне приснилось, будто что-то чёрное подступает к моей постели, и я пробудилась в совершенном ужасе, и несколько мгновений мне и вправду мерещилась тёмная фигура у камина, но я нащупала под подушкой мой талисман, и в тот самый миг, как пальцы мои коснулись его, фигура исчезла, и я твёрдо уверилась, что, не будь его у меня под рукой, явилось бы нечто страшное и, быть может, задушило бы меня, как задушило тех несчастных, о которых мы слыхали.

— Что ж, послушай теперь меня, — начала я и поведала о своём приключении, и, слушая мой рассказ, она, казалось, была объята ужасом.

— И был ли талисман возле тебя? — спросила она с горячностью.

— Нет, я обронила его в фарфоровую вазу в гостиной, но нынче ночью я непременно возьму его с собой, раз уж ты так в него веришь.

На таком расстоянии времени я не в силах ни рассказать вам, ни даже понять, как сумела я столь основательно превозмочь свой ужас, чтобы провести ту ночь одна в своей комнате. Ясно помню, что приколола талисман к подушке. Я уснула почти тотчас же и всю ночь спала даже крепче обыкновенного.

Следующую ночь я провела так же благополучно. Сон мой был восхитительно глубок и без сновидений.

Но пробудилась я с чувством истомы и меланхолии, которое, впрочем, не переходило меры, почти отрадной.

— Вот видишь, я же говорила тебе, — сказала Кармилла, когда я описала свой безмятежный сон, — и я сама спала минувшей ночью столь же сладко; я приколола талисман к груди своей ночной сорочки. Накануне он был слишком далеко. Я совершенно уверена, что всё это было лишь плодом воображения, кроме самих снов. Прежде я думала, что сны насылают злые духи, но наш доктор сказал мне, что это вовсе не так. Просто лихорадка, проходя мимо, или иной недуг, как это часто бывает, говорил он, стучится в дверь и, не сумев войти, идёт дальше, оставив по себе эту тревогу.

— А что же, по-твоему, представляет собою этот талисман? — спросила я.

— Его окурили или напитали каким-то снадобьем, и он служит противоядием от малярии, — ответила она.

— Стало быть, он действует лишь на тело?

— Разумеется; неужели ты полагаешь, будто злые духи пугаются клочков ленты или благовоний из аптекарской лавки? Нет, эти хвори, блуждая в воздухе, начинают с того, что испытывают нервы и так поражают мозг, но, прежде чем они успеют завладеть тобою, противоядие отгоняет их прочь. В том, я уверена, и состоит то, что сотворил для нас талисман. Нет в нём ничего волшебного, всё это просто и естественно.

Я была бы счастливее, если бы могла вполне согласиться с Кармиллой, но я старалась изо всех сил, и впечатление понемногу утрачивало свою силу.

Несколько ночей я спала глубоко; но всё же каждое утро я чувствовала ту же истому, и томление тяготело надо мною весь день. Я ощущала себя переменившейся. Странная меланхолия овладевала мною — меланхолия, которую я не хотела бы прерывать. Смутные мысли о смерти начали открываться предо мною, и мысль о том, что я медленно погружаюсь куда-то, мягко и, странным образом, не без приятности завладевала мною. Если это и было печально, то настроение духа, которое оно порождало, было вместе с тем и сладостно.

Что бы это ни было, душа моя покорялась ему.

Я не желала признать, что больна, не желала ни рассказать папе, ни послать за доктором.

Кармилла привязалась ко мне более прежнего, и её странные приступы томного обожания сделались чаще. Она любовалась мною с возрастающим пылом тем более, чем сильнее увядали мои силы и дух. Это всякий раз потрясало меня, точно мгновенная вспышка безумия.

Сама того не ведая, я находилась теперь в довольно поздней стадии страннейшей из болезней, какою когда-либо страдал смертный. В первых её симптомах таилось необъяснимое очарование, которое более чем примиряло меня с расслабляющим действием этой поры недуга. Очарование это до времени всё возрастало, покуда не достигло некоего предела, за которым к нему постепенно стало примешиваться чувство ужасного, углубляясь, как вы услышите далее, до тех пор, пока не обесцветило и не извратило всю мою жизнь.

Первая перемена, которую я испытала, была скорее приятной. Она была совсем близка к той поворотной точке, откуда начинается спуск в Аверн.

Некие смутные и странные ощущения посещали меня во сне. Преобладающим было то приятное, особенное холодное содрогание, какое мы испытываем, купаясь, когда движемся против течения реки. Вскоре к нему присоединились сны, казавшиеся бесконечными и столь смутные, что я никогда не могла припомнить ни их пейзажей, ни лиц, ни единой связной части их действия. Но они оставляли по себе ужасное впечатление и чувство изнеможения, словно я прошла через долгую пору великого умственного напряжения и опасности.

После всех этих снов при пробуждении оставалось воспоминание о том, что я была в месте почти совсем тёмном и говорила с людьми, которых не могла видеть; и в особенности об одном ясном голосе, женском, очень глубоком, который говорил как бы издалека, медленно и всегда вызывал одно и то же ощущение неописуемой торжественности и страха. Порою являлось чувство, будто чья-то рука мягко скользит по моей щеке и шее. Порою казалось, будто тёплые губы целуют меня, и всё дольше, и всё нежнее по мере того, как они приближались к моему горлу, но там ласка эта и замирала. Сердце моё билось быстрее, дыхание становилось учащённым и полным, вздымаясь и опадая; подступало рыдание, переходившее в чувство удушья, а затем — в жуткую судорогу, в которой чувства покидали меня, и я лишалась сознания.

Прошло уже три недели с начала этого необъяснимого состояния.

За последнюю неделю мои страдания сказались на моём облике. Я побледнела, глаза мои расширились и потемнели снизу, а та истома, которую я давно ощущала, начала проступать в моём лице.

Отец часто спрашивал меня, не больна ли я; но с упрямством, которое ныне кажется мне необъяснимым, я упорно уверяла его, что вполне здорова.

В известном смысле это было правдой. Я не чувствовала боли, не могла пожаловаться ни на какое телесное расстройство. Мой недуг, казалось, был порождением воображения или нервов, и, как ни ужасны были мои страдания, я с болезненной скрытностью держала их почти всецело при себе.

Не мог это быть тот страшный недуг, который крестьяне называли упырём, ибо я страдала уже три недели, а они редко хворали много долее трёх дней, когда смерть клала конец их мукам.

Кармилла жаловалась на сны и лихорадочные ощущения, но отнюдь не столь тревожного свойства, как мои. Говорю вам, мои были крайне тревожны. Будь я способна постичь своё состояние, я на коленях молила бы о помощи и совете. Наркотик некоего неведомого влияния действовал на меня, и восприятие моё было притуплено.

Теперь я расскажу вам о сне, который тотчас привёл к странному открытию.

Однажды ночью, вместо голоса, который я привыкла слышать в темноте, я услыхала иной — сладкий и нежный и вместе с тем ужасный, — который произнёс:

— Мать твоя предостерегает тебя: остерегайся убийцы. — В тот же миг неожиданно вспыхнул свет, и я увидела Кармиллу: она стояла подле изножья моей постели, в своей белой ночной сорочке, залитая от подбородка до самых ступней одним огромным пятном крови.

Я пробудилась с криком, одержимая единой мыслью, что Кармиллу убивают. Помню, как я вскочила с постели, а следующее, что я помню, — как стою в передней, взывая о помощи.

Мадам и мадемуазель в тревоге выбежали из своих комнат; в передней всегда горела лампа, и, увидев меня, они вскоре узнали причину моего ужаса.

Я настояла на том, чтобы мы постучались в дверь Кармиллы. Стук наш остался без ответа.

Вскоре он перешёл в грохот и шум. Мы выкрикивали её имя, но всё было тщетно.

Всеми нами овладел страх, ибо дверь была заперта. В панике мы поспешили назад, в мою комнату. Там мы долго и неистово звонили в колокольчик. Будь комната отца на той стороне дома, мы тотчас же позвали бы его на помощь. Но, увы! он был совершенно вне пределов слышимости, а чтобы добраться до него, надо было пуститься в путь, на который ни у кого из нас не хватало смелости.

Однако вскоре по лестнице прибежали слуги; я тем временем накинула халат и надела туфли, а мои спутницы уже были снаряжены подобным же образом. Заслышав голоса слуг в передней, мы все вместе вышли; и, повторив, столь же безуспешно, наш зов у двери Кармиллы, я приказала людям взломать замок. Они так и сделали, и мы стали в дверях, высоко подняв свои огни, и вгляделись в комнату.

Мы окликнули её по имени; но ответа по-прежнему не было. Мы оглядели комнату. Всё было нетронуто. Всё пребывало в точности в том виде, в каком я оставила его, пожелав ей доброй ночи. Но Кармилла исчезла.