第7章 共17章

Глава 6. Весьма странная мука

Когда мы перешли в гостиную и уселись за кофе и шоколад — впрочем, Кармилла не притронулась ни к тому, ни к другому, — она, казалось, совершенно пришла в себя; к нам присоединились мадам и мадемуазель де Лафонтен, и мы составили небольшую партию в карты, во время которой явился и папа, чтобы, как он выражался, выпить свою «чашечку чаю».

Когда игра закончилась, он сел рядом с Кармиллой на диван и с некоторым беспокойством спросил, не получала ли она вестей от матери со дня своего приезда.

Она ответила: «Нет».

Тогда он спросил, знает ли она, куда сейчас можно было бы направить ей письмо.

— Не могу сказать, — уклончиво ответила она, — но я подумываю о том, чтобы покинуть вас; вы и без того были ко мне слишком гостеприимны и добры. Я причинила вам бесконечно много хлопот и хотела бы завтра взять экипаж и отправиться на почтовых вслед за нею; я знаю, где в конце концов её отыщу, хотя пока и не смею вам этого открыть.

— Но вы и думать не должны ни о чём подобном, — воскликнул мой отец, к великому моему облегчению. — Мы не можем позволить себе потерять вас так скоро, и я не соглашусь на ваш отъезд иначе, как под опекою вашей матушки, которая была столь любезна, что позволила вам остаться у нас до её собственного возвращения. Я был бы совершенно счастлив, если бы знал, что вы получили от неё весточку; но нынче вечером известия о ходе таинственной болезни, вторгшейся в наши края, становятся ещё тревожнее; и, моя прекрасная гостья, я в самом деле остро чувствую всю ответственность, лишённый советов вашей матушки. Но я приложу все старания; и одно несомненно: вы не должны и помышлять о том, чтобы оставить нас без её ясного на то распоряжения. Расставание с вами причинило бы нам слишком большое горе, чтобы мы легко на него согласились.

— Благодарю вас, сударь, тысячу раз за ваше гостеприимство, — ответила она, застенчиво улыбаясь. — Вы все были ко мне слишком добры; редко когда в жизни я бывала так счастлива, как в вашем прекрасном замке, под вашим покровительством и в обществе вашей милой дочери.

И он галантно, на свой старомодный манер, поцеловал ей руку, улыбаясь и довольный её маленькой речью.

Я, как обычно, проводила Кармиллу до её комнаты и, сидя рядом, болтала с нею, пока она готовилась ко сну.

— Как вы думаете, — сказала я наконец, — доверитесь ли вы мне когда-нибудь вполне?

Она обернулась, улыбаясь, но не ответила ни слова, лишь продолжала мне улыбаться.

— Вы не хотите отвечать? — сказала я. — Вы не можете ответить приятно; мне не следовало вас спрашивать.

— Вы были совершенно правы, спросив меня об этом или о чём угодно другом. Вы не знаете, как вы мне дороги, — иначе не думали бы, что какое-либо доверие может показаться мне чрезмерным.

Но я связана обетами, и ни одна монахиня не связана столь страшно, и я не смею ещё поведать свою историю — даже вам. Уже очень близок тот час, когда вы узнаете всё. Вы сочтёте меня жестокой, крайне себялюбивой, но любовь всегда себялюбива; чем она пламеннее, тем себялюбивее. Как я ревнива — вам того не постичь. Вы должны пойти со мною, любя меня, — до самой смерти; или же возненавидеть меня и всё же пойти со мною, ненавидя меня и в смерти, и после неё. В моей безучастной природе нет такого слова, как равнодушие.

— Ну вот, Кармилла, вы опять принялись за свои дикие бредни, — торопливо сказала я.

— Вовсе нет, глупенькая я дурочка, полная причуд и фантазий; ради вас я буду говорить как мудрец. Бывали ли вы когда-нибудь на балу?

— Нет; как вы, однако, разошлись. На что это похоже? Как, должно быть, это восхитительно.

— Я уж почти и позабыла, ведь это было много лет назад.

Я рассмеялась.

— Вы не так уж стары. Свой первый бал едва ли можно так скоро забыть.

— Я помню о нём всё — с усилием. Я вижу его целиком, как ныряльщики видят всё, что творится над ними, — сквозь среду плотную, зыбкую, но прозрачную. В ту ночь случилось нечто, что спутало картину и приглушило её краски. Меня едва не убили в собственной постели, ранили вот сюда, — она коснулась груди, — и с тех пор я уже не была прежней.

— Вы были близки к смерти?

— Да, очень — жестокая любовь — странная любовь, что готова была отнять у меня жизнь. Любовь требует жертв. Нет жертвы без крови. А теперь давайте спать; я чувствую такую лень. Как же мне подняться сейчас и запереть дверь?

Она лежала, спрятав крошечные руки в пышных волнистых волосах, под щекою, откинув на подушку свою маленькую головку, и её блестящие глаза следили за мною, куда бы я ни двигалась, с какой-то робкой улыбкой, которую я не могла разгадать.

Я пожелала ей доброй ночи и выскользнула из комнаты с неприятным чувством.

Я часто задавалась вопросом, читает ли вообще наша хорошенькая гостья молитвы. Я, во всяком случае, ни разу не видела её коленопреклонённой. По утрам она никогда не спускалась, пока не заканчивались наши семейные молитвы, а по вечерам никогда не покидала гостиную, чтобы присутствовать на нашей краткой вечерней молитве в зале.

Если бы в одной из наших беззаботных бесед случайно не выяснилось, что она была крещена, я усомнилась бы, что она вообще христианка. О религии я не слышала от неё ни единого слова. Знай я лучше свет, это её нерадение или неприязнь не так удивили бы меня.

Предосторожности людей нервических заразительны, и лица подобного же склада почти наверняка со временем начинают им подражать. Я переняла привычку Кармиллы запирать дверь спальни, забив себе голову всеми её причудливыми страхами насчёт полуночных незваных гостей и рыщущих убийц. Переняла я и её обыкновение бегло осматривать комнату, дабы убедиться, что никакой затаившийся убийца или грабитель не «засел» где-нибудь.

Приняв эти разумные меры, я легла в постель и заснула. В комнате горел свет. То была давняя привычка, укоренившаяся с самых ранних лет, и ничто не могло бы соблазнить меня отказаться от неё.

Так, оградив себя, я могла бы вкушать покой. Но сны проникают сквозь каменные стены, озаряют тёмные комнаты или омрачают светлые, и их обитатели являются и исчезают, как им заблагорассудится, смеясь над всеми замками.

В ту ночь мне приснился сон, ставший началом весьма странной муки.

Я не могу назвать его кошмаром, ибо вполне сознавала, что сплю.

Но столь же ясно я сознавала, что нахожусь в своей комнате и лежу в постели, в точности как оно и было наяву. Я видела, или мне мнилось, будто вижу, комнату и всю её обстановку такою же, какою видела в последний раз, только очень тёмною; и я заметила, как что-то движется вокруг изножья кровати, — что именно, поначалу я не могла разобрать. Но вскоре я поняла, что это чёрное, как сажа, животное, напоминавшее чудовищного кота. Оно показалось мне длиною фута в четыре или пять, ибо, проходя по коврику у камина, оно во всю его длину его покрывало; и оно всё сновало взад и вперёд с гибким, зловещим беспокойством зверя в клетке. Я не могла крикнуть, хотя, как вы можете догадаться, была в ужасе. Поступь его делалась всё быстрее, а комната стремительно темнела всё больше и больше, и наконец сделалась так темна, что я не различала в нём уже ничего, кроме глаз. Я почувствовала, как оно легко прыгнуло на кровать. Два широких глаза приблизились к моему лицу, и вдруг я ощутила жгучую боль, будто две большие иглы, дюйма на два одна от другой, глубоко вонзились мне в грудь. Я проснулась с криком. Комнату освещала свеча, что горела там всю ночь напролёт, и я увидела женскую фигуру, стоявшую у изножья кровати, чуть справа. Она была в тёмном свободном платье, и распущенные волосы покрывали ей плечи. Каменная глыба не могла бы застыть неподвижнее. Не было ни малейшего движения дыхания. Пока я на неё глядела, фигура словно переменила место и оказалась теперь ближе к двери; затем, вплотную к ней, дверь отворилась, и фигура вышла.

Теперь мне стало легче, я снова могла дышать и двигаться. Первою моей мыслью было, что Кармилла сыграла со мною шутку, а я забыла запереть дверь. Я поспешила к ней и нашла её, как обычно, запертою изнутри. Я не решилась её отворить — меня охватил ужас. Я бросилась в постель, укрылась с головою одеялом и пролежала так, ни жива ни мертва, до самого утра.