第27章 共117章

Глава 27. Рассказ

— Прежде всего, сударь, — сказал Кадрусс, — вы должны дать мне обещание.

— Какое? — спросил аббат.

— А вот какое: если вы когда-нибудь воспользуетесь тем, что я вам сейчас расскажу, то никто и никогда не должен узнать, что сведения эти получены от меня; ведь люди, о которых пойдёт речь, богаты и могущественны, и стоит им хотя бы кончиком пальца коснуться меня, как я разлечусь на куски, точно стекло.

— Успокойтесь, друг мой, — ответил аббат. — Я священник, и исповеди умирают в моей груди. Вспомните, единственное наше желание — достойно исполнить последнюю волю нашего друга. А потому говорите без утайки, но и без злобы; поведайте правду, всю правду; я не знаю и, быть может, никогда не узнаю тех людей, о которых вы будете говорить; к тому же я итальянец, а не француз, я принадлежу Богу, а не человеку и вскоре вернусь в свой монастырь, который покинул лишь затем, чтобы исполнить последнюю волю умирающего.

Это твёрдое заверение как будто придало Кадруссу немного смелости.

— Что ж, коли так, — сказал Кадрусс, — я хочу, я даже полагаю, что обязан открыть вам глаза на ту дружбу, которую бедный Эдмон почитал столь искренней и несомненной.

— Начните, если угодно, с его отца, — сказал аббат. — Эдмон много рассказывал мне о старике, которого любил всем сердцем.

— История печальна, сударь, — сказал Кадрусс, покачивая головой, — быть может, начало её вам уже известно?

— Да, — ответил аббат, — Эдмон рассказал мне всё вплоть до той минуты, когда его арестовали в маленьком кабачке под Марселем.

— В «Резерве»! О да, я и сейчас вижу всё это, как наяву.

— Не был ли то пир по случаю его обручения?

— Да, и пир, начавшийся так весело, окончился весьма прискорбно: вошёл полицейский комиссар в сопровождении четырёх солдат, и Дантеса арестовали.

— Да, до этого места мне всё известно, — сказал священник. — Сам Дантес знал лишь то, что касалось его лично, ибо никогда более не видел тех пятерых, о которых я вам говорил, и не слышал ни об одном из них.

— И вот, когда Дантеса арестовали, господин Моррель поспешил разузнать подробности, и они оказались весьма печальны. Старик вернулся домой один, со слезами на глазах сложил свой свадебный наряд и весь день расхаживал по комнате взад и вперёд, а спать так и не лёг, ибо я жил как раз под ним и слышал, как он ходил всю ночь напролёт; да и сам я, признаться, тоже не мог уснуть, ибо горе бедного отца сильно меня тревожило, и каждый его шаг отзывался в моём сердце так, словно нога его ступала мне на грудь.

— На другой день Мерседес пришла молить о заступничестве господина де Вильфора; но заступничества она не добилась и отправилась навестить старика; увидев его столь несчастным и убитым, увидев, что он провёл бессонную ночь и не притронулся к еде со вчерашнего дня, она захотела увести его к себе, чтобы за ним ухаживать; но старик не согласился. «Нет, — отвечал он, — я не покину этот дом, ибо мой бедный милый мальчик любит меня больше всего на свете; и если он выйдет из тюрьмы, то первым делом придёт ко мне, — что же он подумает, если не застанет меня здесь?» Всё это я слышал из окна, ибо мне очень хотелось, чтобы Мерседес уговорила старика пойти с нею, — ведь его шаги над моей головой днём и ночью не давали мне ни минуты покоя.

— Но разве вы не поднялись к нему сами, чтобы утешить бедного старика? — спросил аббат.

— Ах, сударь, — ответил Кадрусс, — нельзя утешить того, кто не хочет утешения, а он был из таких; к тому же, не знаю почему, но ему, казалось, было неприятно меня видеть. Однако как-то ночью я услышал его рыдания и не устоял перед желанием подняться к нему, но, дойдя до двери, я услышал, что он уже не плачет, а молится. Я не в силах повторить вам, сударь, все те красноречивые слова и мольбы, что срывались с его уст; это было больше, чем набожность, больше, чем скорбь, и я, человек не богомольный, ненавидящий иезуитов, сказал тогда себе: «Право же, это хорошо, и я очень рад, что у меня нет детей; ибо будь я отцом и терзайся я такой безмерной скорбью, как этот старик, а не находи я в памяти и сердце всего того, что он теперь говорит, — я тотчас бросился бы в море, потому что не вынес бы этого».

— Бедный отец! — прошептал священник.

— Изо дня в день он жил всё один, всё в большем одиночестве. Господин Моррель и Мерседес приходили его навещать, но дверь была заперта; и хотя я знал наверное, что он дома, он не подавал никакого ответа. Однажды, вопреки обыкновению, он впустил Мерседес, и когда бедная девушка, невзирая на собственное горе и отчаяние, попыталась утешить его, он сказал ей: «Поверь, дочь моя дорогая, он мёртв; и не мы ждём его, а он ждёт нас; я вполне счастлив, ибо я старше и, разумеется, увижу его первым».

— Как бы ни был человек участлив, но, видите ли, со временем перестаёшь навещать тех, кто в горе, — от них становится тоскливо; и вот в конце концов старый Дантес остался совсем один, и я лишь изредка видел, как к нему поднимались какие-то чужие люди и спускались обратно с узелками, которые старались спрятать; но я догадывался, что это за узелки и что он мало-помалу распродаёт своё добро, чтобы прокормиться. Наконец бедный старик дошёл до предела: он задолжал за три четверти года и ему грозили выселением; он выпросил ещё неделю отсрочки, которую ему и дали. Я знаю это, ибо домовладелец зашёл ко мне, выйдя от него.

— Первые три дня я слышал, как он расхаживает по комнате, как обычно, но на четвёртый я не услышал ничего. Тогда я решился подняться к нему во что бы то ни стало. Дверь была заперта, но я заглянул в замочную скважину и увидел его таким бледным и измождённым, что, решив, что он тяжело болен, пошёл и рассказал обо всём господину Моррелю, а затем побежал к Мерседес. Оба они тотчас явились, господин Моррель привёл врача, и врач сказал, что это воспаление кишок, и предписал ему воздержание в пище. Я был там и никогда не забуду улыбки старика при этом предписании.

— С той поры он принимал всех, кто приходил; у него теперь был предлог больше ничего не есть — ведь врач посадил его на диету.

Аббат издал нечто вроде стона.

— Эта история вас волнует, не так ли, сударь? — спросил Кадрусс.

— Да, — ответил аббат, — она очень трогательна.

— Мерседес пришла снова и нашла его столь изменившимся, что ещё сильнее, чем прежде, желала увести его к себе. Того же хотел и господин Моррель, готовый увезти старика даже против его воли; но старик воспротивился и так кричал, что они не на шутку испугались. Мерседес осталась у его изголовья, а господин Моррель ушёл, знаком дав понять каталанке, что оставил кошелёк на камине; но, пользуясь предписанием врача, старик не хотел принимать никакой пищи; и наконец (после девяти дней отчаяния и голода) старик умер, проклиная тех, кто причинил ему это несчастье, и сказав Мерседес: «Если ты когда-нибудь снова увидишь моего Эдмона, скажи ему, что я умираю, благословляя его».

Аббат поднялся со стула, дважды прошёлся по комнате и прижал дрожащую руку к пересохшему горлу.

— И вы полагаете, что он умер...

— От голода, сударь, от голода, — сказал Кадрусс. — Я так же в этом уверен, как в том, что мы с вами христиане.

Аббат дрожащей рукой схватил стоявший подле него стакан с водой, наполовину полный, залпом осушил его, а затем снова опустился на своё место, с покрасневшими глазами и побледневшими щеками.

— Поистине, это ужасное событие, — сказал он хриплым голосом.

— Тем более, сударь, что оно — дело рук человеческих, а не Божьих.

— Расскажите мне об этих людях, — сказал аббат, — и помните, — прибавил он почти угрожающим тоном, — вы обещали рассказать мне всё. Итак, скажите: кто эти люди, что убили сына отчаянием, а отца — голодом?

— Двое, что завидовали ему, сударь; один — из любви, а другой — из честолюбия: Фернан и Данглар.

— В чём же выразилась эта зависть? Говорите же.

— Они донесли на Эдмона, будто он бонапартистский агент.

— Кто из двоих донёс на него? Кто был истинным виновником?

— Оба, сударь; один написал письмо, а другой отправил его по почте.

— А где было написано это письмо?

— В «Резерве», накануне пира по случаю обручения.

— Так вот оно что... так вот оно что, — прошептал аббат. — О Фариа, Фариа, как верно судил ты о людях и о вещах!

— Что вы изволили сказать, сударь? — спросил Кадрусс.

— Ничего, ничего, — ответил священник. — Продолжайте.

— Донос написал Данглар, левой рукой, чтобы почерк его нельзя было узнать, а Фернан отправил его по почте.

— Но ведь, — вдруг воскликнул аббат, — вы сами были при этом!

— Я! — сказал изумлённый Кадрусс. — Кто вам сказал, что я был там?

Аббат увидел, что зашёл слишком далеко, и поспешно прибавил: — Никто; но, чтобы знать всё это так хорошо, вы должны были быть очевидцем.

— Верно, верно! — сказал Кадрусс сдавленным голосом. — Я был там.

— И вы не воспротивились такой низости? — спросил аббат. — Если нет, то вы были соучастником.

— Сударь, — ответил Кадрусс, — они напоили меня до того, что я почти лишился всякого рассудка. Я лишь смутно понимал, что творилось вокруг. Я сказал всё, что мог сказать человек в таком состоянии; но они оба уверили меня, что это только шутка и что она совершенно безобидна.

— А на другой день, на другой день, сударь, вы должны были ясно увидеть, что они натворили, однако вы ничего не сказали, хотя и присутствовали при аресте Дантеса.

— Да, сударь, я был там и очень хотел заговорить; но Данглар меня удержал. «А если он и вправду виновен, — сказал он, — если он действительно заходил на остров Эльбу; если ему в самом деле поручено письмо к бонапартистскому комитету в Париже и если это письмо найдут при нём, то те, кто за него заступался, сойдут за его сообщников». Признаюсь, при тогдашнем положении дел в политике мне стало страшно, и я придержал язык. Это было малодушно, признаю, но не преступно.

— Понимаю: вы дали событиям идти своим чередом, вот и всё.

— Да, сударь, — ответил Кадрусс, — и раскаяние снедает меня днём и ночью. Я часто прошу у Бога прощения, клянусь вам, ибо этот поступок — единственный, в котором мне и вправду приходится серьёзно себя упрекать за всю мою жизнь, — без сомнения, причина моего жалкого положения. Я искупаю миг себялюбия и потому всегда говорю Карконте, когда она жалуется: «Молчи, женщина; на то воля Божья». — И Кадрусс склонил голову со всеми признаками искреннего раскаяния.

— Что ж, сударь, — сказал аббат, — вы говорили без утайки; а так обвинять самого себя — значит заслуживать прощение.

— К несчастью, Эдмон умер и не простил меня.

— Он не знал, — сказал аббат.

— Но теперь он знает всё, — перебил Кадрусс. — Говорят, мёртвые знают всё.

Наступило короткое молчание; аббат встал, задумчиво прошёлся взад и вперёд, а затем снова опустился на своё место.

— Вы два или три раза упомянули какого-то господина Морреля, — сказал он. — Кто это?

— Владелец «Фараона» и покровитель Дантеса.

— И какую роль сыграл он в этой печальной драме? — спросил аббат.

— Роль честного человека, полного мужества и искренней приязни. Раз двадцать он ходатайствовал за Эдмона. Когда император вернулся, он писал, умолял, грозил, и притом столь пылко, что при второй реставрации его самого стали преследовать как бонапартиста. Раз десять, как я вам говорил, он приходил к отцу Дантеса и предлагал взять его к себе в дом; а за день-два до его смерти, как я уже сказал, он оставил на камине свой кошелёк, которым и уплатили долги старика и похоронили его как подобает; так и умер отец Эдмона, как и жил, никому не причинив зла. Кошелёк этот и по сей день у меня — большой, из красного шёлка.

— А что, — спросил аббат, — господин Моррель ещё жив?

— Да, — ответил Кадрусс.

— В таком случае, — заметил аббат, — это должен быть человек, благословенный Богом, богатый, счастливый.

Кадрусс горько усмехнулся.

— Да, счастливый, как я, — сказал он.

— Как! Господин Моррель несчастлив? — воскликнул аббат.

— Он доведён почти до последней крайности — более того, он почти на грани бесчестья.

— Как так?

— Да, — продолжал Кадрусс, — так оно и есть; после двадцати пяти лет труда, стяжав самое почётное имя в марсельской торговле, господин Моррель совершенно разорён; за два года он потерял пять кораблей, пострадал от банкротства трёх крупных домов, и вся его надежда теперь на тот самый «Фараон», которым командовал бедный Дантес и который ожидают из Индии с грузом кошенили и индиго. Если и это судно пойдёт ко дну, как остальные, он погибший человек.

— А есть ли у несчастного жена или дети? — спросил аббат.

— Да, у него есть жена, которая при всём этом вела себя как ангел; есть дочь, которая собиралась выйти за любимого человека, но семья того теперь не позволяет ему жениться на дочери разорившегося; есть у него ещё и сын, лейтенант в армии; и, как вы можете себе представить, всё это не уменьшает, а лишь умножает его горести. Будь он один на свете, он пустил бы себе пулю в лоб, и всему настал бы конец.

— Ужасно! — вырвалось у священника.

— И вот как небо вознаграждает добродетель, сударь, — прибавил Кадрусс. — Видите ли, я, за всю жизнь не совершивший иного дурного поступка, кроме того, о котором рассказал вам, — прозябаю в нищете, и бедная моя жена умирает от лихорадки у меня на глазах, а я ничем на свете не могу ей помочь; я умру от голода, как старый Дантес, тогда как Фернан и Данглар купаются в богатстве.

— Как это так?

— Оттого что их злодеяния принесли им удачу, тогда как честные люди ввергнуты в нищету.

— Что сталось с Дангларом, зачинщиком, а стало быть, самым виновным?

— Что с ним сталось? Извольте: он уехал из Марселя и по рекомендации господина Морреля, не знавшего о его преступлении, поступил кассиром в один испанский банк. Во время войны с Испанией он служил в интендантстве французской армии и нажил состояние; потом на эти деньги стал играть на бирже и утроил, а то и учетверил свой капитал; а женившись сперва на дочери своего банкира, которая оставила его вдовцом, он женился вторично, на некоей госпоже де Наргонн, вдове, дочери господина де Сервьё, королевского камергера, который в большой милости при дворе. Он миллионер, его сделали бароном, и теперь он барон Данглар: у него прекрасный особняк на улице Мон-Блан, десять лошадей в конюшнях, шесть лакеев в передней и уж не знаю сколько миллионов в несгораемом шкафу.

— Вот как! — произнес аббат каким-то особенным тоном. — Он счастлив.

— Счастлив? Кто может за это поручиться? Счастье или несчастье — тайна, ведомая одним лишь стенам да самому человеку; у стен есть уши, но нет языка; но если большое богатство приносит счастье, то Данглар счастлив.

— А Фернан?

— Фернан? С ним примерно та же история.

— Но как мог бедный каталонский рыбак, без образования и без средств, нажить состояние? Признаюсь, это меня озадачивает.

— Это озадачило всех. Должно быть, в его жизни была какая-то странная тайна, о которой никто не знает.

— Но какими же видимыми ступенями достиг он этого высокого положения, этого богатства?

— И того и другого, сударь, — и богатства, и положения, и того и другого.

— Быть того не может!

— На первый взгляд так и кажется; но выслушайте, и вы поймете. За несколько дней до возвращения императора Фернана призвали в армию. Бурбоны оставили его в покое, у каталонцев, но Наполеон вернулся, был объявлен чрезвычайный набор, и Фернана заставили пойти на службу. Я тоже пошел; но так как я был старше Фернана и только что женился на моей бедной жене, меня послали лишь охранять побережье. А Фернан был зачислен в действующую армию, отправился со своим полком к границе и участвовал в сражении при Линьи. В ночь после этого сражения он стоял часовым у дверей одного генерала, который вел тайную переписку с неприятелем. В ту самую ночь генерал собирался перейти к англичанам. Он предложил Фернану сопровождать его; Фернан согласился, покинул свой пост и последовал за генералом.

— Останься Наполеон на троне, Фернана отдали бы под военный суд, но при Бурбонах его поступок был вознагражден. Он вернулся во Францию с эполетами младшего лейтенанта, а так как ему покровительствовал генерал, который в величайшей милости, то к тысяча восемьсот двадцать третьему году, во время испанской войны, он уже был капитаном — то есть как раз тогда, когда Данглар делал свои первые спекуляции. Фернан был испанцем, и его послали в Испанию разузнать настроения его соотечественников; там он встретил Данглара, свел с ним самое тесное знакомство, заручился поддержкой роялистов в столице и провинциях, получал обещания и сам давал заверения, провел свой полк известными ему одному тропами через горные ущелья, которые удерживали роялисты, — словом, оказал в этой недолгой кампании такие услуги, что после взятия Трокадеро был произведен в полковники, получил графский титул и офицерский крест Почетного легиона.

— Судьба! Судьба! — прошептал аббат.

— Да, но слушайте: это еще не все. Когда война с Испанией окончилась, карьере Фернана грозила остановка из-за долгого мира, который, казалось, воцарится по всей Европе. Одна лишь Греция восстала против Турции и начала войну за независимость; все взоры обратились к Афинам — вошло в моду жалеть греков и помогать им. Французское правительство, не оказывая им открытого покровительства, как вы знаете, поощряло помощь добровольцев. Фернан испросил и получил разрешение отправиться на службу в Грецию, причем имя его по-прежнему оставалось в списках армии.

Спустя некоторое время стало известно, что граф де Морсер (такое имя он теперь носил) поступил на службу к Али-паше в чине генерал-инструктора. Али-паша был убит, как вам известно, но перед смертью он вознаградил услуги Фернана, оставив ему значительную сумму, с которой тот вернулся во Францию, где был пожалован в генерал-лейтенанты.

— Так что теперь?.. — спросил аббат.

— Так что теперь, — продолжал Кадрусс, — ему принадлежит великолепный дом — номер двадцать семь по улице Эльдер в Париже.

Аббат открыл было рот, помедлил мгновение, потом, сделав над собою усилие, спросил:

— А Мерседес? Мне говорили, что она исчезла.

— Исчезла, — сказал Кадрусс, — да, как исчезает солнце, чтобы назавтра взойти еще ослепительнее.

— Она тоже нажила состояние? — спросил аббат с насмешливой улыбкой.

— Мерседес нынче одна из первых дам Парижа, — ответил Кадрусс.

— Продолжайте, — сказал аббат. — Мне кажется, будто я слушаю рассказ о каком-то сне. Но я видел вещи столь необыкновенные, что все рассказанное вами удивляет меня меньше, чем могло бы.

— Мерседес поначалу впала в глубочайшее отчаяние от удара, отнявшего у нее Эдмона. Я говорил вам о ее попытках смягчить господина де Вильфора, о ее преданности старику Дантесу. И вот среди этого отчаяния ее постигло новое горе. То был отъезд Фернана — Фернана, о преступлении которого она не знала и которого считала своим братом. Фернан уехал, и Мерседес осталась одна.

— Прошло три месяца, а она все плакала — ни вестей об Эдмоне, ни вестей о Фернане, никого рядом, кроме старика, умиравшего от отчаяния. Однажды вечером, после целого дня привычного ожидания на развилке двух дорог, ведущих в Марсель от Каталанской деревни, она вернулась домой, удрученная более чем когда-либо. Вдруг она услышала знакомые шаги, тревожно обернулась, дверь отворилась, и перед ней предстал Фернан в мундире младшего лейтенанта.

— То был не тот, кого она ждала более всего, но ей показалось, будто часть ее прежней жизни вернулась к ней.

— Мерседес схватила руки Фернана с порывом, который он принял за любовь, но который был лишь радостью оттого, что она больше не одна на свете, что после долгих часов одинокой скорби видит наконец друга. И к тому же, надо признаться, Фернана никогда не ненавидели — его просто не любили по-настоящему. Всем сердцем Мерседес владел другой; но этот другой был вдали, исчез, а может быть, и умер. При этой последней мысли Мерседес залилась слезами и в отчаянии заломила руки; но мысль, которую она всегда отгоняла прежде, когда ее внушал ей кто-нибудь другой, теперь во всей силе завладела ее умом; да к тому же старик Дантес беспрестанно твердил ей: «Наш Эдмон умер; будь он жив, он вернулся бы к нам».

— Старик умер, как я вам сказал; останься он в живых, Мерседес, быть может, не стала бы женою другого, ибо он был бы тут, чтобы упрекнуть ее в измене. Фернан это понял и, узнав о смерти старика, вернулся. Теперь он был лейтенантом. В первый свой приезд он не сказал Мерседес ни слова о любви; во второй он напомнил ей, что любит ее.

— Мерседес попросила еще полгода, чтобы ждать Эдмона и оплакивать его.

— Стало быть, — сказал аббат с горькой усмешкой, — всего это составляет полтора года. Чего еще желать самому преданному влюбленному? — И он прошептал слова английского поэта: «О женщины, вам имя — вероломство!»

— Полгода спустя, — продолжал Кадрусс, — свадьба состоялась в церкви Аккуль.

— В той самой церкви, где она должна была венчаться с Эдмоном, — прошептал священник. — Переменился только жених.

— Итак, Мерседес вышла замуж, — продолжал Кадрусс. — Но хотя в глазах света она казалась спокойной, она едва не лишилась чувств, проходя мимо «Резерва», где полтора года назад справляли ее обручение с тем, кого — загляни она в глубину своего сердца — она, могла бы понять, все еще любила. Фернан, более счастливый, но не более спокойный — ибо я видел, что в ту пору он жил в постоянном страхе, как бы Эдмон не вернулся, — Фернан жаждал поскорее увезти жену и уехать самому. Слишком много неприятного могло быть связано с Каталанской деревней, и через восемь дней после свадьбы они покинули Марсель.

— И вы больше никогда не видели Мерседес? — спросил священник.

— Видел, во время испанской войны, в Перпиньяне, где Фернан оставил ее; она занималась воспитанием сына.

Аббат вздрогнул.

— Сына? — переспросил он.

— Да, — ответил Кадрусс, — маленького Альбера.

— Но ведь чтобы наставлять свое дитя, — продолжал аббат, — она должна была и сама получить образование. Я понял со слов Эдмона, что она дочь простого рыбака, прекрасная, но необразованная.

— О, — ответил Кадрусс, — как же плохо он знал свою прелестную невесту! Мерседес могла бы стать королевой, сударь, если бы корону возлагали на голову самой прекрасной и самой умной. Богатство Фернана уже росло, и она расцветала вместе с этим растущим богатством. Она училась рисованию, музыке — всему на свете. К тому же, между нами говоря, я думаю, она делала это, чтобы отвлечься, чтобы забыть; она наполняла голову лишь затем, чтобы облегчить тяжесть на сердце. Но теперь ее положение в жизни упрочено, — продолжал Кадрусс. — Без сомнения, богатство и почести утешили ее; она богата, она графиня, и однако же…

Кадрусс замолчал.

— И однако же — что? — спросил аббат.

— И однако же, я уверен, она несчастлива, — сказал Кадрусс.

— Отчего вы так думаете?

— Да оттого, что, когда я оказался в полной нищете, я подумал, что старые друзья, быть может, помогут мне. И я пошел к Данглару, но он даже не принял меня. Я явился к Фернану, и он прислал мне сто франков со своим камердинером.

— Значит, вы не видели ни того ни другого?

— Нет, но госпожа де Морсер видела меня.

— Как так?

— Когда я уходил, к ногам моим упал кошелек — в нем было двадцать пять луидоров; я быстро поднял голову и увидел Мерседес, которая тотчас же затворила ставень.

— А господин де Вильфор? — спросил аббат.

— О, он никогда не был мне другом, я не знал его, и мне нечего было у него просить.

— А не знаете ли вы, что с ним сталось и какова была его роль в несчастьях Эдмона?

— Нет; я знаю только, что через некоторое время после ареста Эдмона он женился на мадемуазель де Сен-Меран и вскоре уехал из Марселя; без сомнения, ему повезло не меньше прочих; без сомнения, он так же богат, как Данглар, и так же высоко стоит, как Фернан. Один я, как видите, остался беден, жалок и всеми забыт.

— Вы ошибаетесь, друг мой, — ответил аббат. — Может показаться порою, что Бог на время забывает, пока правосудие его дремлет, но всегда настает миг, когда он вспоминает, — и вот вам доказательство!

С этими словами аббат вынул из кармана алмаз и, протягивая его Кадруссу, сказал:

— Вот, друг мой, возьмите этот алмаз, он ваш.

— Как, только мне одному? — воскликнул Кадрусс. — Ах, сударь, не шутите со мной!

— Этот алмаз надлежало разделить между его друзьями. У Эдмона был только один друг, и потому делить его не на кого. Возьмите же алмаз и продайте его; он стоит пятьдесят тысяч франков, и я повторяю свое пожелание, чтобы этой суммы хватило вам, дабы вырваться из нищеты.

— О, сударь, — сказал Кадрусс, робко протягивая одну руку, а другой отирая пот, выступивший на лбу, — о, сударь, не шутите счастьем или отчаянием человека.

— Я знаю, что такое счастье и что такое отчаяние, и никогда не подшучиваю над подобными чувствами. Возьмите же, но взамен…

Кадрусс, уже коснувшийся алмаза, отдернул руку.

Аббат улыбнулся.

— Взамен, — продолжал он, — отдайте мне красный шелковый кошелек, который господин Моррель оставил на камине старика Дантеса и который, по вашим словам, все еще у вас.

Кадрусс, изумленный все более и более, подошел к большому дубовому шкафу, отворил его и подал аббату длинный кошелек из выцветшего красного шелка, стянутый двумя медными кольцами, некогда позолоченными. Аббат взял его, а взамен отдал Кадруссу алмаз.

— О, вы истинно Божий человек, сударь, — воскликнул Кадрусс, — ведь никто не знал, что Эдмон отдал вам этот алмаз, и вы могли бы оставить его себе.

«Что ты и сделал бы», — сказал про себя аббат. Он поднялся, взял шляпу и перчатки.

— Итак, — сказал он, — все, что вы мне рассказали, — сущая правда, и я могу верить каждому слову?

— Смотрите, сударь, — ответил Кадрусс, — вот в этом углу распятие из священного дерева, а вот здесь, на этой полке, Евангелие моей жены; раскройте эту книгу, и я поклянусь на ней, положив руку на распятие. Клянусь вам спасением моей души, моей верой христианина, что рассказал вам все так, как оно было, и как ангел-летописец поведает это на ухо Богу в день Страшного суда!

— Хорошо, — сказал аббат, убежденный его тоном и всем видом, что Кадрусс говорит правду. — Хорошо, и да послужат вам эти деньги во благо! Прощайте; я ухожу далеко от людей, которые так жестоко губят друг друга.

Аббат с трудом вырвался из потока восторженных благодарностей Кадрусса, сам отворил дверь, вышел, сел на коня, еще раз откланялся хозяину гостиницы, продолжавшему громогласно прощаться с ним, и поехал обратно той же дорогой, какой прибыл.

Когда Кадрусс обернулся, он увидел позади себя Карконту, еще более бледную и трепещущую, чем прежде.

— Так, стало быть, все, что я слышала, — правда? — спросила она.

— Что? Что он отдал алмаз нам одним? — спросил Кадрусс, полубезумный от радости. — Да, чистейшая правда! Смотри, вот он.

Женщина мгновение глядела на алмаз, а потом сказала мрачным голосом:

— А что, если он поддельный?

Кадрусс вздрогнул и побледнел.

— Поддельный! — пробормотал он. — Поддельный! С какой стати этому человеку давать мне поддельный алмаз?

— Чтобы выведать твою тайну, не заплатив за нее, дурак ты этакий!

Кадрусс замер, оглушенный тяжестью этой мысли.

— О! — сказал он, хватая шляпу и нахлобучивая ее поверх красного платка, повязанного вокруг головы. — Это мы сейчас разузнаем.

— Каким образом?

— Да ведь в Бокере сейчас ярмарка, туда всегда съезжаются парижские ювелиры, вот я им его и покажу. Приглядывай за домом, жена, я вернусь через пару часов. — И Кадрусс поспешно вышел из дома и быстрым шагом направился в сторону, противоположную той, куда удалился священник.

— Пятьдесят тысяч франков! — пробормотала Карконта, оставшись одна. — Деньги немалые, но это еще не богатство.