第28章 共117章

Глава 28. Тюремный реестр

На другой день после того, как на дороге между Бельгардом и Бокером разыгралась только что описанная нами сцена, к мэру Марселя явился человек лет тридцати или тридцати двух, одетый в ярко-синий сюртук, нанковые панталоны и белый жилет, с наружностью и выговором истого англичанина.

— Милостивый государь, — сказал он, — я старший приказчик римского торгового дома «Томсон и Френч». Вот уже десять лет мы связаны делами с торговым домом «Моррель и сын» в Марселе. У нас размещено под его обеспечение около ста тысяч франков, и до нас дошли тревожные слухи, будто фирма стоит на краю разорения, что нас несколько беспокоит. А потому я нарочно приехал из Рима, чтобы получить у вас справку.

— Милостивый государь, — отвечал мэр, — мне отлично известно, что в течение последних четырёх или пяти лет несчастья словно преследуют господина Морреля. Он потерял четыре или пять судов и пострадал от трёх или четырёх банкротств; но не мне, хоть я и сам его кредитор на сумму в десять тысяч франков, судить о состоянии его дел. Спросите меня как мэра, какого я мнения о господине Моррелей, и я отвечу, что это человек честнейший до крайности, который до сего дня выполнял всякое обязательство с самой скрупулёзной точностью. Вот всё, что я могу сказать, сударь; если вы желаете узнать больше, обратитесь к господину де Бовилю, инспектору тюрем, улица Нуайль, номер пятнадцать; у него, сколько мне известно, вложено двести тысяч франков в дело Морреля, и если есть какие-либо основания для опасений, то, поскольку эта сумма превышает мою, вы, вероятнее всего, найдёте его лучше осведомлённым, чем я.

Англичанин, казалось, оценил эту крайнюю деликатность, отвесил поклон и удалился, направляясь характерной британской поступью к указанной улице.

Господин де Бовиль сидел у себя в кабинете, и англичанин, завидев его, сделал жест удивления, который, казалось, указывал, что он не впервые видит этого человека. Что же до господина де Бовиля, то он пребывал в таком отчаянии, что было очевидно: все способности его ума, поглощённые занимавшей его в ту минуту мыслью, не позволяли ни памяти его, ни воображению обратиться к прошлому.

Англичанин с хладнокровием, свойственным его нации, обратился к нему почти в тех же словах, с какими подступал к мэру Марселя.

— Ах, сударь, — воскликнул господин де Бовиль, — ваши опасения, к несчастью, слишком хорошо обоснованы, и перед вами человек в отчаянии. У меня было двести тысяч франков, помещённых в дело «Моррель и сын»; эти двести тысяч франков составляли приданое моей дочери, которая должна была выйти замуж через две недели, и эти двести тысяч франков подлежали выплате — половина пятнадцатого числа этого месяца, а другая половина пятнадцатого числа следующего. Я известил господина Морреля о своём желании получить эти платежи в срок, и он был здесь всего полчаса назад, чтобы сказать мне, что если его корабль «Фараон» не войдёт в порт пятнадцатого числа, он совершенно не в состоянии будет произвести этот платёж.

— Но ведь, — сказал англичанин, — это весьма похоже на приостановку платежей.

— Это скорее похоже на банкротство! — в отчаянии воскликнул господин де Бовиль.

Англичанин, казалось, с минуту подумал, а затем сказал:

— Из чего следует, сударь, что этот кредит внушает вам немалые опасения?

— По правде говоря, я считаю его пропавшим.

— Ну что ж, тогда я куплю его у вас!

— Вы?

— Да, я!

— Но, разумеется, с изрядной скидкой?

— Нет, за двести тысяч франков. Наш дом, — прибавил англичанин со смехом, — так дел не ведёт.

— И вы заплатите...

— Наличными.

И англичанин вытащил из кармана пачку банковых билетов, в которой могло быть вдвое против той суммы, что боялся потерять господин де Бовиль. Луч радости пробежал по лицу господина де Бовиля, однако он сделал над собою усилие и сказал:

— Сударь, я обязан предупредить вас, что, по всей вероятности, вы не выручите из этой суммы и шести процентов.

— Это меня не касается, — отвечал англичанин, — это дело торгового дома «Томсон и Френч», от имени которого я действую. У него, быть может, есть свои причины ускорить разорение соперничающей фирмы. Но я знаю одно, сударь: я готов вручить вам эту сумму в обмен на уступку долга. Я прошу лишь маклерского вознаграждения.

— Разумеется, это совершенно справедливо! — вскричал господин де Бовиль. — Комиссия обыкновенно составляет полтора процента; хотите два, три, пять процентов или даже больше? Как вам будет угодно.

— Сударь, — отвечал англичанин со смехом, — я подобен своему дому и таких вещей не делаю; нет, комиссия, которую я прошу, совсем иного рода.

— Назовите её, сударь, прошу вас.

— Вы инспектор тюрем?

— Уже четырнадцать лет.

— Вы ведёте реестры поступивших и выбывших?

— Веду.

— К этим реестрам прилагаются заметки касательно заключённых?

— На каждого заключённого есть особые донесения.

— Так вот, сударь, меня воспитывал в Риме один бедняга аббат, который внезапно исчез. Впоследствии я узнал, что он был заключён в замок Иф, и мне хотелось бы узнать некоторые подробности его кончины.

— Как его звали?

— Аббат Фариа.

— О, я прекрасно его помню! — вскричал господин де Бовиль. — Он был помешанный.

— Так говорили.

— О, он и был помешанный, вне всякого сомнения.

— Весьма возможно; но что это было за помешательство?

— Он уверял, будто ему известно о несметном сокровище, и предлагал правительству огромные суммы, если его освободят.

— Бедняга! И он умер?

— Да, сударь, месяцев пять или шесть назад, в феврале.

— У вас хорошая память, сударь, коли вы так точно помните числа.

— Я помню это оттого, что смерть бедняги сопровождалась одним необычайным происшествием.

— Могу ли я спросить, каким именно? — сказал англичанин с выражением любопытства, которое внимательный наблюдатель с изумлением обнаружил бы на его флегматичном лице.

— О боже, разумеется, сударь; темница аббата отстояла футов на сорок или пятьдесят от темницы одного из бонапартовских агентов — одного из тех, кто более всех способствовал возвращению узурпатора в тысяча восемьсот пятнадцатом году, человека весьма решительного и весьма опасного.

— В самом деле! — сказал англичанин.

— Да, — отвечал господин де Бовиль. — Мне самому случилось видеть этого человека в тысяча восемьсот шестнадцатом или тысяча восемьсот семнадцатом году, и войти в его темницу мы могли лишь с отрядом солдат. Этот человек произвёл на меня глубокое впечатление; я никогда не забуду его лица!

Англичанин чуть заметно улыбнулся.

— И вы говорите, сударь, — вставил он, — что обе темницы...

— Были разделены расстоянием в пятьдесят футов; но, как оказалось, этот Эдмон Дантес...

— А как звали этого опасного человека...

— Эдмон Дантес. Как оказалось, сударь, этот Эдмон Дантес раздобыл орудия или сам их изготовил, ибо был найден подземный ход, через который узники сообщались друг с другом.

— Этот ход был прорыт, без сомнения, с намерением бежать?

— Без сомнения; но, к несчастью для узников, с аббатом Фариа случился приступ каталепсии, и он умер.

— Это, должно быть, оборвало замыслы побега.

— Для мёртвого — да, — отвечал господин де Бовиль, — но не для оставшегося в живых; напротив, этот Дантес усмотрел в этом средство ускорить свой побег. Он, без сомнения, полагал, что узников, умерших в замке Иф, хоронят на обыкновенном кладбище, и перенёс мертвеца в свою камеру, занял его место в мешке, в который зашили труп, и стал дожидаться минуты погребения.

— Это был смелый шаг, изобличавший немалое мужество, — заметил англичанин.

— Как я вам уже сказал, сударь, это был весьма опасный человек; и, к счастью, он сам избавил правительство от опасений, которые оно из-за него питало.

— Каким же образом?

— Каким? Разве вы не понимаете?

— Нет.

— В замке Иф нет кладбища, и мертвецов попросту бросают в море, привязав им к ногам ядро в тридцать шесть фунтов.

— И что же? — заметил англичанин, словно был туг на понимание.

— И что же, к ногам ему привязали ядро в тридцать шесть фунтов и бросили его в море.

— Неужели! — воскликнул англичанин.

— Да, сударь, — продолжал инспектор тюрем. — Можете вообразить изумление беглеца, когда он полетел кувырком со скал! Хотелось бы мне видеть его лицо в ту минуту.

— Это было бы затруднительно.

— Всё равно, — отвечал де Бовиль, в превосходнейшем расположении духа от уверенности, что вернёт свои двести тысяч франков, — всё равно, я могу это себе представить.

И он расхохотался.

— И я тоже, — сказал англичанин и тоже засмеялся; но засмеялся так, как смеются англичане, — «сквозь зубы».

— Итак, — продолжал англичанин, первым овладевший собою, — он утонул?

— Бесспорно.

— Так что комендант разом избавился и от опасного, и от помешанного узника?

— Именно так.

— Но об этом деле, полагаю, был составлен какой-нибудь официальный документ? — осведомился англичанин.

— Да, да, свидетельство о смерти. Понимаете ли, родные Дантеса, буде таковые имелись, могли иметь интерес узнать, жив он или мёртв.

— Так что теперь, если после него есть что наследовать, они могут сделать это с чистой совестью. Он мёртв, и в том нет никакого сомнения.

— О да; и они могут удостоверить сей факт, когда им будет угодно.

— Да будет так, — сказал англичанин. — Но вернёмся к этим реестрам.

— Верно, эта история отвлекла нас от них. Прошу прощения.

— За что вас прощать? За историю? Отнюдь; она и впрямь кажется мне весьма любопытной.

— Да, поистине. Итак, сударь, вы желаете видеть всё, что касается бедного аббата, который и вправду был сама кротость.

— Да, вы меня чрезвычайно обяжете.

— Пройдите вот сюда, в мой кабинет, и я вам это покажу.

И они оба вошли в кабинет господина де Бовиля. Всё здесь было устроено в совершенном порядке; каждый реестр имел свой номер, каждая связка бумаг — своё место. Инспектор попросил англичанина сесть в кресло и положил перед ним реестр и документы, относящиеся к замку Иф, предоставив ему сколько угодно времени для просмотра, а сам уселся в углу и принялся читать газету. Англичанин без труда отыскал записи, относящиеся к аббату Фариа; но, как видно, история, рассказанная инспектором, весьма его заинтересовала, ибо, просмотрев первые документы, он стал переворачивать листы, пока не добрался до свидетельства касательно Эдмона Дантеса. Там он нашёл всё разложенным в надлежащем порядке — донос, допрос, ходатайство Морреля, пометы господина де Вильфора на полях. Он спокойно сложил донос и так же спокойно сунул его в карман; прочитал допрос и увидел, что имя Нуартье в нём не упоминалось; прочёл также прошение от десятого апреля тысяча восемьсот пятнадцатого года, в котором Моррель, по совету помощника прокурора, из наилучших побуждений преувеличил (ибо на престоле тогда сидел Наполеон) заслуги, оказанные Дантесом делу империи, — заслуги, которые свидетельства Вильфора делали неоспоримыми. Тут он всё понял до конца. Это прошение к Наполеону, придержанное Вильфором, при второй реставрации сделалось в руках королевского прокурора грозным оружием против Дантеса. Он уже не удивлялся, когда, продолжая поиски, нашёл в реестре следующую заметку, помещённую в скобках против имени Дантеса:

Эдмон Дантес.

Отъявленный бонапартист; принимал деятельное участие в возвращении с острова Эльбы.

Содержать в строжайшем одиночном заключении, под неусыпным надзором и стражей.

Ниже этих строк было приписано другой рукой: «Смотри заметку выше — ничего сделать нельзя».

Он сравнил почерк в скобках с почерком свидетельства, приложенного к ходатайству Морреля, и обнаружил, что заметка в скобках написана тем же почерком, что и свидетельство, — то есть рукою Вильфора.

Что же до сопровождавшей её приписки, англичанин понял, что она могла быть добавлена каким-нибудь инспектором, на мгновение проникшимся участием к судьбе Дантеса, но нашедшим, судя по приведённым замечаниям, невозможным дать ход своему сочувствию.

Как мы уже сказали, инспектор из деликатности, дабы не тревожить ученика аббата Фариа в его изысканиях, уселся в углу и читал «Белое знамя». Он не видел, как англичанин сложил и сунул в карман донос, написанный Дангларом под сенью беседки в «Резерве», на котором стоял почтовый штемпель: «Марсель, 27 февраля, доставка в 6 часов пополудни».

Но должно сказать, что если бы он и увидел это, то придавал столь мало значения этому клочку бумаги и столь много — своим двумстам тысячам франков, что не стал бы противиться ничему, что бы англичанин ни сделал, сколь бы неправильным это ни было.

— Благодарю, — сказал последний, с треском захлопывая реестр, — у меня есть всё, что нужно; теперь мой черёд исполнить обещание. Дайте мне простую уступку вашего долга; удостоверьте в ней получение наличных, и я вручу вам деньги.

Он встал, уступил своё место господину де Бовилю, который занял его без церемоний и живо составил требуемый акт об уступке, тогда как англичанин отсчитывал банковые билеты на другом конце стола.