第108章 共117章

Глава 108. Судья

Мы помним, что аббат Бузони остался наедине с Нуартье в комнате смерти и что старик и священник были единственными стражами тела юной девушки. Быть может, христианские наставления аббата, быть может, его благостное милосердие, быть может, его убеждающие речи вернули Нуартье мужество, ибо с той поры, как он побеседовал со священником, его неистовое отчаяние сменилось спокойной покорностью, что удивляло всех, кто знал о его безмерной любви к Валентине.

Господин де Вильфор не видел отца со дня смерти. Весь уклад дома переменился: для самого Вильфора наняли нового камердинера, для Нуартье — нового слугу, к госпоже де Вильфор поступили две новые горничные, — словом, всюду, вплоть до привратника и кучеров, разным господам этого дома являлись новые лица, отчего лишь ширилась пропасть, всегда существовавшая между членами одной семьи. К тому же приближалась сессия суда присяжных, и Вильфор, запершись у себя в кабинете, с лихорадочным беспокойством трудился над обвинением против убийцы Кадрусса. Это дело, как и всё, к чему приложил руку граф Монте-Кристо, произвело в Париже громадный шум. Улики отнюдь не были неопровержимы, ибо покоились на нескольких словах, начертанных беглым каторжником на смертном одре, — а тот, обвиняя своего сообщника, мог руководствоваться ненавистью или жаждой мести. Но решение королевского прокурора было принято; он был убеждён в виновности Бенедетто и надеялся, искусно проведя это запутанное дело, польстить своему самолюбию — едва ли не единственному уязвимому месту, оставшемуся в его оледеневшем сердце.

Итак, благодаря неустанному труду Вильфора дело было подготовлено; он желал, чтобы оно первым значилось в списке предстоящей сессии. Ему пришлось затвориться пуще прежнего, чтобы избежать несметного множества обращённых к нему просьб о билетах на вход в суд в день заседания. Да и слишком мало времени минуло со смерти бедной Валентины, и мрак, окутавший дом, был столь свеж, что никого не удивляло, отчего отец так поглощён своими служебными обязанностями, которые оставались для него единственным средством развеять горе.

Лишь однажды Вильфор виделся с отцом; это было на следующий день после того, как Бертуччо вторично навестил Бенедетто, дабы тот узнал имя своего отца. Измученный и утомлённый судья спустился в сад и, пребывая в том мрачном расположении духа, в каком Тарквиний сбивал верхушки самых высоких маков, принялся тростью сшибать длинные засыхающие ветви розовых кустов, что тянулись вдоль аллеи и казались призраками пышных цветов, распускавшихся в минувшем сезоне.

Не раз он доходил до того края сада, где стояла та самая дощатая калитка, выходившая на заброшенный участок, и всякий раз возвращался тою же тропой, чтобы начать свою прогулку сызнова, тем же шагом и с тем же движением, — как вдруг случайно обратил взгляд к дому, откуда доносился шумный лепет его сына, вернувшегося из школы, чтобы провести воскресенье и понедельник с матерью.

При этом он заметил в одном из открытых окон господина Нуартье; старика усадили там, дабы он мог насладиться последними лучами солнца, ещё дарившего немного тепла и озарявшего теперь увядающие цветы и красные листья вьющегося растения, обвивавшего балкон.

Взор старика был прикован к какой-то точке, которую Вильфор едва мог различить. Взгляд этот был так полон ненависти, свирепости и дикого нетерпения, что Вильфор свернул с тропы, по которой шёл, чтобы увидеть, на кого направлен этот мрачный взор.

И тогда он увидел под густой купой лип, почти обнажённых от листвы, госпожу де Вильфор, сидевшую с книгою в руках; чтение своё она то и дело прерывала, чтобы улыбнуться сыну или бросить ему обратно упругий мяч, который он с упорством перекидывал из гостиной в сад.

Вильфор побледнел; он понял, что означал взгляд старика.

Нуартье продолжал глядеть на тот же предмет, но вдруг взор его перенёсся с жены на мужа, и сам Вильфор был вынужден выдержать испытующий допрос этих глаз, которые, переменив направление и даже язык, ничуть не утратили своего угрожающего выражения. Госпожа де Вильфор, не подозревая о страстях, что растрачивали свой огонь над её головою, в это мгновение держала мяч сына и знаками показывала, что вернёт его лишь за поцелуй. Эдуард долго упрашивал: должно быть, материнский поцелуй не казался ему достаточной наградой за труд, который надлежало ради него понести; однако наконец он решился, выскочил из окна прямо в заросли гелиотропов и маргариток и подбежал к матери, обливаясь потом. Госпожа де Вильфор отёрла ему лоб, прижалась к нему губами и отправила его назад — с мячом в одной руке и конфетами в другой.

Вильфор, влекомый неодолимой силой, подобной той, что притягивает птицу к змее, направился к дому. Пока он приближался, взор Нуартье следовал за ним, и глаза старика горели таким пламенем, что Вильфор ощущал, как они пронзают самую глубину его сердца. В этом пристальном взгляде можно было прочесть глубокий укор, равно как и грозную угрозу. Затем Нуартье возвёл глаза к небу, словно напоминая сыну о забытой клятве.

— Хорошо, сударь, — отозвался снизу Вильфор, — хорошо; потерпите ещё лишь день; что я сказал, то и сделаю.

Эти слова, казалось, успокоили Нуартье, и он равнодушно отвёл глаза в сторону. Вильфор резким движением расстегнул сюртук, который словно душил его, и, проведя мертвенно-бледной рукою по лбу, вошёл в свой кабинет.

Ночь была холодна и тиха; все в доме отошли ко сну, кроме Вильфора, который один оставался на ногах и трудился до пяти часов утра, просматривая последние протоколы допросов, снятых накануне следователями, сводя воедино показания свидетелей и придавая последний штрих обвинительному акту — одному из самых напористых и лучше всего продуманных из всех, какие он когда-либо составлял.

На следующий день, в понедельник, открывалось первое заседание сессии. Утро занялось хмурое и мрачное, и Вильфор увидел, как тусклый серый свет ложится на строки, начертанные им красными чернилами. Судья на короткое время задремал, пока лампа испускала последние вспышки; их мерцание разбудило его, и он обнаружил, что пальцы его влажны и багровы, будто омочены в крови.

Он распахнул окно; яркая жёлтая полоса пересекла небо и словно рассекла надвое тополя, чёрными силуэтами выступавшие на горизонте. За каштанами, над клеверными полями, жаворонок взмывал к небу, изливая свою звонкую утреннюю песнь. Влага росы освежила голову Вильфора и оживила его память.

— Ныне, — с усилием произнёс он, — ныне тот, кто держит меч правосудия, должен разить всюду, где есть вина.

Невольно взор его обратился к окну комнаты Нуартье, где он видел старика минувшим вечером. Занавес был задёрнут, и всё же образ отца был так ярок в его сознании, что он обратился к затворённому окну, будто оно было открыто и будто сквозь проём он видел грозного старика.

— Да, — прошептал он, — да, будь доволен.

Голова его опустилась на грудь, и в таком положении он принялся расхаживать по кабинету; затем он бросился, как был, одетый, на софу — не столько чтобы уснуть, сколько чтобы дать отдых членам, сведённым холодом и трудами. Мало-помалу дом пробуждался. Вильфор из своего кабинета слышал череду звуков, что сопутствуют жизни дома, — хлопанье дверей, звонок госпожи де Вильфор, призывавший горничную, смешанный с первыми возгласами ребёнка, вставшего в полной радости своего возраста. Вильфор тоже позвонил; новый камердинер принёс ему газеты, а с ними чашку шоколада.

— Что это вы мне несёте? — спросил он.

— Чашку шоколада.

— Я его не просил. Кто это позаботился обо мне?

— Госпожа, сударь. Она сказала, что вам предстоит много говорить в деле об убийстве и что вам следует подкрепиться, дабы сохранить силы, — и камердинер поставил чашку на стол подле софы, который, как и все прочие, был завален бумагами.

Затем камердинер вышел из комнаты. Вильфор с мгновение мрачно глядел на чашку, потом вдруг схватил её нервным движением и разом осушил. Можно было подумать, будто он надеялся, что напиток окажется смертельным, и искал смерти, чтобы избавиться от долга, который скорее готов был не исполнить ценою жизни. Затем он поднялся и зашагал по комнате с улыбкою, на которую страшно было бы смотреть. Шоколад был безвреден, ибо господин де Вильфор не почувствовал никакого действия.

Настал час завтрака, но господин де Вильфор не явился к столу. Камердинер снова вошёл.

— Госпожа де Вильфор желает напомнить вам, сударь, — сказал он, — что только что пробило одиннадцать и что заседание начинается в полдень.

— Ну и что же? — сказал Вильфор.

— Госпожа де Вильфор одета; она совсем готова и желает знать, надлежит ли ей сопровождать вас, сударь.

— Куда?

— В суд.

— Зачем?

— Госпожа очень желает присутствовать на заседании.

— Вот как! — произнёс Вильфор с поразительной интонацией. — Она этого желает?

Слуга отступил и сказал:

— Если вы желаете ехать один, сударь, я пойду доложу госпоже.

Вильфор мгновение хранил молчание и вдавливал ногти в бледные щёки.

— Передайте вашей госпоже, — ответил он наконец, — что я желаю поговорить с нею и прошу её подождать меня в её собственной комнате.

— Слушаюсь, сударь.

— И приходите одеть и побрить меня.

— Сию минуту, сударь.

Камердинер вернулся почти тотчас и, побрив своего господина, помог ему одеться во всё чёрное. Кончив, он сказал:

— Госпожа велела передать, что будет ждать вас, сударь, как только вы завершите свой туалет.

— Я иду к ней.

И Вильфор, с бумагами под мышкой и шляпою в руке, направил свои шаги к покоям жены.

У двери он на мгновение остановился, чтобы отереть влажный бледный лоб. Затем он вошёл в комнату. Госпожа де Вильфор сидела на оттоманке и нетерпеливо перелистывала какие-то газеты и брошюры, которые маленький Эдуард, забавы ради, рвал в клочья прежде, чем мать успевала дочитать. Она была одета для выхода, шляпка её лежала подле неё на стуле, а руки были в перчатках.

— А, вот и вы, сударь, — сказала она своим от природы спокойным голосом, — но как вы бледны! Неужели вы работали всю ночь? Отчего вы не спустились к завтраку? Ну что же, возьмёте вы меня с собою, или мне взять Эдуарда?

Госпожа де Вильфор умножала вопросы, чтобы добиться хоть одного ответа, но на все её расспросы господин де Вильфор оставался нем и холоден, как статуя.

— Эдуард, — сказал Вильфор, устремив на ребёнка повелительный взгляд, — ступай играть в гостиную, мой милый; я хочу поговорить с твоею мамой.

Госпожа де Вильфор содрогнулась при виде этого холодного лица, при звуке этого решительного тона и этих зловеще странных приготовлений. Эдуард поднял голову, взглянул на мать и, не встретив у неё подтверждения приказу, снова принялся сшибать головы своим оловянным солдатикам.

— Эдуард, — вскричал господин де Вильфор так сурово, что ребёнок вскочил с пола, — ты слышишь меня? Ступай!

Ребёнок, не привыкший к подобному обращению, поднялся, бледный и трепещущий; трудно сказать, было ли его волнение вызвано страхом или гневом. Отец подошёл к нему, взял на руки и поцеловал в лоб.

— Ступай, — сказал он, — ступай, дитя моё.

Эдуард выбежал.

Господин де Вильфор подошёл к двери, затворил её за ребёнком и задвинул засов.

— Боже мой! — сказала молодая женщина, стараясь прочесть сокровеннейшие мысли мужа, меж тем как по лицу её скользнула улыбка, разбившаяся о невозмутимость Вильфора. — Что случилось?

— Сударыня, где вы храните яд, которым обыкновенно пользуетесь? — без всякого вступления спросил судья, становясь между женою и дверью.

Госпожа де Вильфор, должно быть, испытала нечто подобное тому, что чувствует птица, которая, подняв глаза, видит, как смертоносная западня смыкается над её головою.

Хриплый, надтреснутый звук, не бывший ни криком, ни вздохом, вырвался из её груди, и она сделалась смертельно бледна.

— Сударь, — сказала она, — я... я вас не понимаю.

И в первом припадке ужаса она приподнялась с софы, а в следующий миг, вероятно, ещё более сильный, снова упала на подушки.

— Я спросил вас, — продолжал Вильфор совершенно спокойным тоном, — где вы прячете яд, с помощью которого умертвили моего тестя, господина де Сен-Мерана, мою тёщу, госпожу де Сен-Меран, Барруа и мою дочь Валентину.

— Ах, сударь! — воскликнула госпожа де Вильфор, всплеснув руками. — Что вы такое говорите?

— Не вам задавать вопросы, а вам отвечать.

— Судье или мужу? — пролепетала госпожа де Вильфор.

— Судье, судье, сударыня!

Страшно было смотреть на пугающую бледность этой женщины, на муку в её взгляде, на дрожь, сотрясавшую всё её тело.

— Ах, сударь, — пробормотала она, — ах, сударь, — и это было всё.

— Вы не отвечаете, сударыня! — вскричал грозный обвинитель. И прибавил с улыбкой, ещё более страшной, чем его гнев: — Значит, это правда; вы не отрицаете! — Она шагнула вперёд. — И вы не можете этого отрицать! — прибавил Вильфор, протягивая к ней руку, словно желая схватить её именем правосудия. — Вы совершили эти преступления с бесстыдной ловкостью, но обмануть могли лишь тех, кого привязанность к вам ослепляла. Со смерти госпожи де Сен-Меран я знал, что в моём доме поселилась отравительница. Господин д'Авриньи предупредил меня об этом. После смерти Барруа мои подозрения обратились на ангела — те подозрения, которые, даже когда нет преступления, всегда живут в моём сердце; но после смерти Валентины у меня не осталось никаких сомнений, сударыня, и не только у меня, но и у других; итак, ваше преступление, известное двоим, подозреваемое многими, скоро станет всеобщим достоянием, и, как я вам только что сказал, вы говорите уже не с мужем, а с судьёй.

Молодая женщина закрыла лицо руками.

— О, сударь, — пролепетала она, — умоляю вас, не верьте видимости.

— Так вы, стало быть, трусливы? — воскликнул Вильфор презрительным голосом. — Впрочем, я всегда замечал, что отравители — трусы. Неужели вы трусливы, вы, у кого достало мужества присутствовать при смерти двух стариков и юной девушки, вами убитых?

— Сударь! Сударь!

— Неужели вы трусливы, — продолжал Вильфор со всё возрастающим волнением, — вы, отсчитывавшая одну за другой минуты четырёх агоний? Вы, замышлявшая свои адские планы и подменявшая напитки с искусством и точностью почти чудесными? Так неужели вы, всё рассчитавшая с такою тщательностью, забыли рассчитать одно — я говорю о том, куда приведёт вас разоблачение ваших преступлений? О, это невозможно — вы, должно быть, приберегли некий более верный, более тонкий и смертоносный яд, нежели все прочие, дабы избежать заслуженной вами кары. Вы это сделали — по крайней мере, я на это надеюсь.

Госпожа де Вильфор простёрла руки и упала на колени.

— Понимаю, — сказал он, — вы сознаётесь; но признание, сделанное судьям, признание, вырванное в последнюю минуту, когда преступление уже нельзя отрицать, ничуть не смягчает кары, назначенной виновному!

— Кары? — воскликнула госпожа де Вильфор. — Кары, сударь? Дважды вы произнесли это слово!

— Разумеется. Уж не надеялись ли вы избежать её оттого, что виновны четырежды? Или полагали, что кара минует вас оттого, что вы — жена того, кто её произносит? Нет, сударыня, нет; эшафот ждёт отравительницу, кто бы она ни была, если только, как я уже сказал, отравительница не приняла предосторожности сохранить для себя несколько капель самого смертоносного своего яда.

Госпожа де Вильфор испустила дикий вопль, и отвратительный, неодолимый ужас разлился по её искажённым чертам.

— О, не страшитесь эшафота, сударыня, — сказал магистрат. — Я не стану вас бесчестить, ибо это было бы бесчестием для меня самого; нет, если вы внимательно меня слушали, вы поймёте, что умереть вам суждено не на эшафоте.

— Нет, я не понимаю; что вы хотите сказать? — пролепетала несчастная, совершенно уничтоженная.

— Я хочу сказать, что жена первого судьи столицы не запятнает своим позором незапятнанного имени; что она не обесчестит одним ударом и своего мужа, и своё дитя.

— Нет, нет — о нет!

— Что ж, сударыня, это будет достойный поступок с вашей стороны, и я буду вам за него благодарен!

— Вы будете мне благодарны — за что?

— За то, что вы сейчас сказали.

— Что я сказала? О, у меня голова идёт кругом; я больше ничего не понимаю. О Боже мой, Боже мой!

И она поднялась с растрёпанными волосами и пеной на губах.

— Ответили ли вы на вопрос, который я задал вам, входя в комнату, — где вы храните яд, которым обыкновенно пользуетесь, сударыня?

Госпожа де Вильфор воздела руки к небу и судорожно ударила одной ладонью о другую.

— Нет, нет, — завопила она, — нет, вы не можете этого желать!

— Чего я не желаю, сударыня, так это того, чтобы вы погибли на эшафоте. Вы понимаете? — спросил Вильфор.

— О, пощады, пощады, сударь!

— Я требую, чтобы свершилось правосудие. Я послан на землю карать, сударыня, — прибавил он с пылающим взором. — Всякую другую женщину, будь то сама королева, я отправил бы к палачу; но к вам я буду милосерд. Вам я скажу: «Не отложили ли вы, сударыня, толику самого верного, самого смертоносного, самого скорого яда?»

— О, простите меня, сударь; дайте мне жить!

— Она труслива, — сказал Вильфор.

— Вспомните, что я ваша жена!

— Вы отравительница.

— Именем Неба!

— Нет!

— Именем любви, которую вы некогда ко мне питали!

— Нет, нет!

— Именем нашего дитяти! Ах, ради нашего дитяти, дайте мне жить!

— Нет, нет, нет, говорю вам; настанет день, когда, если я позволю вам жить, вы, быть может, убьёте и его, как убили других!

— Я? Я убью моего мальчика? — вскричала обезумевшая мать, бросаясь к Вильфору. — Я убью моего сына? Ха, ха, ха! — и жуткий, дьявольский смех завершил фразу, потонувшую в хриплом клокотании.

Госпожа де Вильфор упала к ногам мужа. Он приблизился к ней.

— Подумайте об этом, сударыня, — сказал он. — Если по моём возвращении правосудие не будет удовлетворено, я собственными устами донесу на вас и собственными руками вас арестую!

Она слушала, задыхаясь, подавленная, раздавленная; лишь глаза её жили и глядели с ужасающим блеском.

— Вы понимаете меня? — сказал он. — Я иду туда, чтобы произнести смертный приговор убийце. Если по возвращении я найду вас живой, вы будете ночевать нынче в консьержери.

Госпожа де Вильфор вздохнула; силы оставили её, и она рухнула на ковёр. Королевский прокурор, казалось, испытал чувство жалости; он взглянул на неё менее сурово и, поклонившись, медленно произнёс:

— Прощайте, сударыня, прощайте!

Это «прощайте» поразило госпожу де Вильфор, как нож палача. Она лишилась чувств. Прокурор вышел, дважды повернув ключ в замке.