第107章 共117章

Глава 107. Львиный ров

Одно из отделений Ла-Форс, где содержатся самые опасные и отчаянные узники, носит название двора Святого Бернара. На выразительном языке заключённых оно зовётся «Львиным рвом» — вероятно, оттого, что у пленников есть зубы, которыми они частенько грызут решётки, а порой и надзирателей. Это тюрьма внутри тюрьмы; стены здесь вдвое толще прочих. Решётки каждый день тщательно осматриваются тюремщиками, чьё геркулесово сложение и холодное, безжалостное выражение лиц доказывают, что они избраны царить над своими подданными за особую расторопность и сметливость.

Двор этого отделения обнесён огромными стенами, поверх которых косо скользит солнце, когда снисходит до того, чтобы проникнуть в эту бездну нравственного и телесного уродства. По этому мощёному двору с утра до ночи снуют взад и вперёд, бледные, измождённые и осунувшиеся, точно тени, люди, которых правосудие держит под уже заносимым топором. Здесь, прижавшись к той стороне стены, что притягивает и хранит больше всего тепла, их можно видеть иногда беседующими друг с другом, но чаще в одиночестве, устремивших взгляд на дверь, которая порой отворяется, чтобы вызвать одного из мрачного сборища или чтобы вбросить сюда нового отверженного обществом.

При дворе Святого Бернара есть своё особое помещение для приёма гостей; это длинный прямоугольник, разделённый двумя вертикальными решётками, поставленными на расстоянии трёх футов одна от другой, дабы посетитель не мог пожать узнику руку или передать ему что-либо. Место это убогое, сырое, даже, право, ужасное, в особенности если вспомнить о тех мучительных свиданиях, что происходили между этими железными прутьями. И всё же, каким бы жутким ни было это место, оно кажется чем-то вроде рая тем, чьи дни сочтены; ведь так редко покидают они Львиный ров ради иного места, чем застава Сен-Жак, каторга или одиночное заключение.

По двору, который мы попытались описать и от которого поднимался сырой пар, можно было видеть прогуливающегося молодого человека, засунувшего руки в карманы и возбудившего немалое любопытство среди обитателей «Рва». По покрою его платья его можно было бы принять за щёголя, если бы это платье не было изодрано в клочья; впрочем, следов носки на нём не замечалось, и тонкое сукно под заботливыми руками узника вскоре вновь обретало свой лоск в тех местах, что ещё уцелели, ибо владелец изо всех сил старался придать ему вид нового сюртука. Такое же внимание уделял он батистовой манишке рубашки, изрядно изменившей цвет со времени его водворения в тюрьму, и надраивал свои лакированные сапоги уголком носового платка, вышитого инициалами под графской короной.

Кое-кто из обитателей «Львиного рва» с немалым любопытством наблюдал за туалетными хлопотами узника.

— Гляди-ка, принц прихорашивается, — сказал один из воров.

— Пригожий малый, — заметил другой, — будь у него только гребень да помада, он бы затмил всех господ в белых лайковых перчатках.

— Сюртук у него почти новый, а сапоги так и блестят. Приятно иметь таких нарядных собратьев; а эти жандармы вели себя гнусно. Экая зависть — так изодрать этакое платье!

— Смахивает на важную птицу, — сказал ещё один, — одет по-барски. И к тому же угодить сюда таким молодым! Вот потеха!

Меж тем предмет этого омерзительного восхищения приблизился к оконцу, у которого стоял, облокотившись, один из надзирателей.

— Послушайте, сударь, — сказал он, — одолжите мне двадцать франков; вам вскоре заплатят; со мной вы ничем не рискуете. Помните, у меня есть родня, что владеет большим числом миллионов, чем у вас денье. Ну же, умоляю, одолжите мне двадцать франков, чтобы я мог купить себе халат; это невыносимо — вечно ходить в сюртуке да в сапогах! И что за сюртук, сударь, для принца из рода Кавальканти!

Надзиратель повернулся к нему спиной и пожал плечами; он даже не рассмеялся тому, над чем всякий другой расхохотался бы; он слыхал столько раз одни и те же речи — да, по правде, ничего иного он и не слышал.

— Полно, — сказал Андреа, — вы человек без всякого сострадания; я велю вас прогнать со службы.

Это заставило надзирателя обернуться, и он разразился громким хохотом. Тут подошли и узники, обступив их кольцом.

— Говорю вам, что с этой ничтожной суммой, — продолжал Андреа, — я мог бы раздобыть себе сюртук и комнату, где принял бы того знатного посетителя, которого жду со дня на день.

— Как же, как же, — заговорили узники, — всякий видит, что он благородный господин!

— Ну так одолжи ему двадцать франков, — сказал надзиратель, облокотившись на другое плечо, — не откажешь же ты товарищу!

— Я вам не товарищ, — гордо возразил молодой человек, — вы не вправе так оскорблять меня.

Воры переглянулись, глухо ропща, и над головой аристократического узника собралась гроза, поднятая не столько его собственными словами, сколько выходкой надзирателя. Последний, уверенный, что усмирит бурю, когда волны сделаются чересчур свирепы, дал им подняться до известной высоты, чтобы отомстить назойливому Андреа, да к тому же это доставило бы ему некоторое развлечение в течение долгого дня.

Воры уже подступили к Андреа, кто крича: «La savate! La savate!»26 — жестокая забава, состоящая в том, чтобы отхлестать впавшего в немилость товарища, и не старым башмаком, а окованным железной подковкой; иные предлагали anguille — иную потеху, в которой носовой платок набивают песком, галькой да монетами в два су, коли они водятся, и этой-то штукой, точно цепом, колотят несчастную жертву по голове и плечам.

— Отстегаем-ка кнутом этого расфранчённого барина! — кричали другие.

Но Андреа, обернувшись к ним, подмигнул, повёл языком за щеками и причмокнул губами так, что у бандитов, когда они принуждены молчать, это стоит доброй сотни слов. То был условный знак, которому научил его Кадрусс. Его тотчас признали за своего; платок бросили наземь, а окованный железом башмак вновь надели на ногу того бедолаги, которому он принадлежал.

Послышались голоса, говорившие, что господин прав, что он по-своему хочет держаться учтиво и что они подадут пример свободы совести, — и толпа отступила. Надзиратель был так ошеломлён этой сценой, что взял Андреа за руки и принялся ощупывать его, приписывая внезапную покорность обитателей Львиного рва чему-то более существенному, нежели простое обаяние.

Андреа не сопротивлялся, хотя и протестовал. Вдруг у оконца раздался голос.

— Бенедетто! — воскликнул надзиратель. Тюремщик разжал руки.

— Меня зовут, — сказал Андреа.

— В комнату для свиданий! — произнёс тот же голос.

— Видите, кто-то пришёл меня навестить. Ах, милейший, вы увидите, можно ли обращаться с Кавальканти, как с простолюдином!

И Андреа, скользнув по двору чёрной тенью, ринулся в оконце, оставив своих товарищей, да и самого надзирателя, в изумлении. Разумеется, вызов в комнату для свиданий поразил Андреа едва ли меньше, чем их, ибо хитрый юнец, вместо того чтобы воспользоваться правом ждать, когда его востребуют по прибытии в Ла-Форс, хранил упорное молчание.

«Всё, — рассуждал он, — доказывает, что я нахожусь под покровительством некоего могущественного лица, — эта внезапная удача, лёгкость, с какою я одолел все преграды, нежданная семья и славное имя, дарованные мне, золото, что сыпалось на меня, и блистательнейшие союзы, готовые заключиться. Злополучный поворот судьбы и отсутствие моего покровителя, конечно, повергли меня наземь, но не навеки. Рука, что на время отдёрнулась, вновь протянется, чтобы спасти меня в самый тот миг, когда я буду думать, что погружаюсь в бездну. К чему рисковать неосторожным шагом? Он мог бы оттолкнуть моего покровителя. У него есть два способа вызволить меня из этой западни: один — таинственный побег, устроенный подкупом; другой — откупиться от моих судей золотом. Я не скажу и не сделаю ничего, покуда не уверюсь, что он вовсе покинул меня, а тогда...»

Андреа составил довольно ловкий план. Незадачливый юноша был неустрашим в нападении и груб в защите. Он снёс общую тюрьму и лишения всякого рода; всё же мало-помалу природа, а вернее, привычка взяла своё, и он страдал оттого, что был наг, грязен и голоден. Именно в эту минуту уныния голос надзирателя позвал его в комнату для свиданий. Сердце Андреа так и подпрыгнуло от радости. Для визита следователя было слишком рано, а для визита начальника тюрьмы или врача — слишком поздно; стало быть, это тот посетитель, которого он ждал. За решёткой комнаты, куда ввели Андреа, он увидел, и глаза его расширились от удивления, тёмное и умное лицо г-на Бертуччо, который тоже с грустным изумлением взирал на железные прутья, запертые на засов двери и на тень, что двигалась за другой решёткой.

— А! — вырвалось у глубоко взволнованного Андреа.

— Здравствуй, Бенедетто, — сказал Бертуччо своим низким, глухим голосом.

— Вы... вы? — проговорил молодой человек, в страхе озираясь по сторонам.

— Ты не узнаёшь меня, несчастное дитя?

— Тише... замолчите! — сказал Андреа, знавший, каким тонким слухом обладают стены. — Ради всего святого, не говорите так громко!

— Ты хочешь поговорить со мной наедине, не так ли? — сказал Бертуччо.

— О да.

— Хорошо.

И Бертуччо, порывшись в кармане, сделал знак надзирателю, которого увидел в окошке оконца.

— Прочтите, — сказал он.

— Что это? — спросил Андреа.

— Приказ отвести тебя в комнату и оставить там, чтобы ты мог говорить со мной.

— О! — вскричал Андреа, подпрыгнув от радости. Затем мысленно прибавил: «Всё тот же мой неведомый покровитель! Меня не забыли. Они хотят тайны, раз нам предстоит беседовать в отдельной комнате. Понимаю, Бертуччо прислан моим покровителем».

Надзиратель с минуту переговорил с одним из служителей, затем отворил железные двери и провёл Андреа в комнату на первом этаже. Комната была выбелена извёсткой, как заведено в тюрьмах, но узнику она показалась прямо-таки роскошной, хотя вся её пышная обстановка состояла из печки, кровати, стула и стола. Бертуччо сел на стул, Андреа бросился на кровать; надзиратель удалился.

— Ну, — сказал управляющий, — что ты имеешь мне сказать?

— А вы? — сказал Андреа.

— Говори сперва ты.

— О нет. У вас, должно быть, много чего мне поведать, раз вы пришли меня отыскать.

— Что ж, будь по-твоему. Ты продолжал своё поприще злодейств; ты грабил, ты убивал.

— Ну, скажу я вам! Если вы велели отвести меня в отдельную комнату лишь затем, чтобы это сообщить, то могли бы избавить себя от труда. Всё это мне и без того ведомо. Но есть кое-что, с чем, напротив, я не знаком. Вот об этом и потолкуем, коли вам угодно. Кто вас послал?

— Полно, полно, вы слишком спешите, господин Бенедетто!

— Да, и прямо к делу. Обойдёмся без лишних слов. Кто вас послал?

— Никто.

— Откуда вы узнали, что я в тюрьме?

— Я узнал тебя ещё некоторое время назад — в том дерзком франте, что так изящно гарцевал на коне по Елисейским полям.

— О, Елисейские поля? Ага, вот так; «горячо», как говорят в игре в горелки. Елисейские поля? Ну-ка, поговорим немного о моём отце.

— Так кто же я такой?

— Вы, сударь? Вы — мой приёмный отец. Но, полагаю, не вы предоставили в моё распоряжение сто тысяч франков, которые я промотал за четыре или пять месяцев; не вы состряпали для меня отца — итальянского вельможу; не вы ввели меня в свет и устроили так, что меня пригласили на некий обед в Отейле, который я, кажется, и сейчас ещё перевариваю, в обществе самых именитых людей Парижа — среди прочих некоего прокурора, знакомством с которым я весьма напрасно пренебрёг, ибо он был бы мне сейчас очень кстати; не вы, наконец, поручились за меня в один или два миллиона, когда роковым образом раскрылся мой маленький секрет. Ну же, говорите, достойный корсиканец, говорите!

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Я вам помогу. Вы только что говорили о Елисейских полях, достойный мой воспитатель.

— Ну?

— Ну, на Елисейских полях живёт один весьма богатый господин.

— В чьём доме ты грабил и убивал, не так ли?

— Полагаю, что да.

— Граф Монте-Кристо?

— Это вы его назвали, как говорит господин Расин. Так что же, кинуться мне в его объятия, прижать его к сердцу с воплем: «Отец мой, отец мой!» — точно у господина Пиксерекура27?

— Не будем шутить, — важно ответил Бертуччо, — и не смей более произносить это имя так, как ты его произнёс.

— Вот тебе на, — сказал Андреа, слегка смущённый торжественностью Бертуччо, — а почему бы и нет?

— Потому что тот, кто его носит, слишком взыскан небом, чтобы быть отцом такого негодяя, как ты.

— О, какие прекрасные слова.

— И будут прекрасные дела, если ты не поостережёшься.

— Угрозы — я их не боюсь. Я скажу...

— Уж не думаешь ли ты, что имеешь дело с пигмеем себе под стать? — сказал Бертуччо таким спокойным тоном и с таким твёрдым взглядом, что Андреа был потрясён до глубины души. — Уж не думаешь ли ты, что имеешь дело с каторжниками или новичками в жизни? Бенедетто, ты попал в страшные руки; они готовы разомкнуться для тебя — воспользуйся этим. Не играй с молнией, которую они на миг отложили в сторону, но которую могут вновь схватить в единый миг, если ты попытаешься помешать их замыслам.

— Отец мой — я узнаю, кто мой отец, — сказал упрямый юнец, — я погибну, если так суждено, но я это узнаю. Что мне за дело до скандала? Какими владениями, какой репутацией, каким «влиянием», как выражается Бошан, обладаю я? Вы, знатные особы, всегда что-нибудь теряете от скандала, несмотря на все ваши миллионы. Ну же, кто мой отец?

— Я и пришёл, чтобы тебе сказать.

— А! — вскричал Бенедетто, и глаза его засверкали от радости. Как раз в эту минуту дверь отворилась, и тюремщик, обратившись к Бертуччо, произнёс:

— Простите, сударь, но следователь ждёт узника.

— Так и обрывается наша беседа, — сказал Андреа достойному управляющему, — чтоб этому докучливому малому провалиться к дьяволу!

— Я вернусь завтра, — сказал Бертуччо.

— Отлично! Жандармы, я к вашим услугам. Ах, сударь, оставьте мне у ворот несколько экю, чтобы я мог обзавестись кое-какими нужными вещами!

— Это будет исполнено, — ответил Бертуччо.

Андреа протянул руку; Бертуччо не вынул своей из кармана и лишь позвякал в нём несколькими монетами.

— Вот именно это я и разумею, — сказал Андреа, силясь улыбнуться, совершенно сбитый с толку странным спокойствием Бертуччо.

«Неужто я обманываюсь?» — пробормотал он, влезая в продолговатую зарешёченную повозку, которую называют «салатной корзиной».

— Ну ничего, посмотрим! Итак, до завтра! — прибавил он, обернувшись к Бертуччо.

— До завтра! — ответил управляющий.