第109章 共117章

Глава 109. Суд присяжных

Дело Бенедетто, как называли его во Дворце правосудия и в свете, наделало немало шума. Проводя дни в Кафе де Пари, на Гентском бульваре и в Булонском лесу в пору своего недолгого блеска, поддельный Кавальканти обзавёлся множеством знакомств. Газеты расписали его похождения — и как светского щёголя, и как каторжника; и поскольку всякий, кто был лично знаком с князем Андреа Кавальканти, живо любопытствовал о его участи, все решили не пожалеть трудов, лишь бы попасть на суд над господином Бенедетто, обвиняемым в убийстве товарища по каторжной цепи.

В глазах многих Бенедетто представлялся если не жертвой, то, по меньшей мере, свидетельством того, что правосудие способно ошибаться. Господина Кавальканти, его отца, видели в Париже, и ждали, что он появится вновь, дабы предъявить права на своё блистательное отверженное чадо. Многих, к тому же не знавших обстоятельств его отъезда из Парижа, поразили достойная наружность, благородная осанка и знание света, выказанные старым патрицием, который, право же, недурно играл вельможу — покуда молчал и не пускался в арифметические выкладки.

Что до самого обвиняемого, то многие помнили его столь любезным, столь красивым и столь щедрым, что предпочитали видеть в нём жертву некоего заговора, ибо в этом мире крупные состояния нередко возбуждают злобу и зависть какого-нибудь незримого недруга.

А потому все устремились в суд: одни — поглядеть на зрелище, другие — посудачить о нём. С семи часов утра толпа теснилась у железных решёток, и за час до начала заседания зал был полон избранной публики. До появления судей — да и нередко после — судебная зала в дни, когда слушается какое-нибудь громкое дело, походит на гостиную, где многие узнают друг друга и беседуют, если только могут делать это, не теряя своих мест; а если их разделяет слишком много адвокатов, они изъясняются знаками.

Стоял один из тех великолепных осенних дней, что вознаграждают за короткое лето; тучи, которые господин де Вильфор приметил на рассвете, рассеялись словно по волшебству, и один из самых мягких и лучезарных сентябрьских дней сиял во всём своём блеске.

Бошан, один из королей печати, а потому притязавший на престол повсюду, оглядывал всех и каждого сквозь свой монокль. Он заметил Шато-Рено и Дебрэ, которые только что снискали благосклонность одного из приставов и уговорили его пропустить их вперёд, вместо того чтобы стоять позади, как им надлежало бы. Достойный пристав узнал секретаря министра и миллионера и, желая оказать особое внимание своим знатным соседям, обещал сберечь их места, покуда они нанесут визит Бошану.

— Итак, — сказал Бошан, — мы увидим нашего приятеля!

— Да уж, поистине! — отозвался Дебрэ. — Этот достойный князь. Чёрт бы побрал всех этих итальянских князей!

— И к тому же человек, который мог похвалиться Данте вместо генеалога и вести свой род прямо от «Божественной комедии».

— Аристократ верёвки! — флегматично заметил Шато-Рено.

— Его ведь осудят, не так ли? — спросил Дебрэ у Бошана.

— Дорогой мой, полагаю, это нам следует спрашивать у вас; такие новости вам известны куда лучше, чем нам. Вы видели вчера вечером у министра председателя суда?

— Видел.

— И что же он сказал?

— Нечто такое, что вас удивит.

— О, так поспешите же рассказать; давненько со мною этого не случалось.

— Так вот, он сказал мне, что Бенедетто, которого почитают змеем хитрости и великаном коварства, на деле лишь весьма заурядный, глуповатый плут, вовсе не достойный тех опытов, какие произведут над его френологическими шишками после смерти.

— Ба, — сказал Бошан, — а князя он играл превосходно.

— Да, для вас, Бошан, кто терпеть не может этих несчастных князей и всегда рад найти в них изъян; но не для меня, кто распознаёт дворянина по чутью и вынюхивает знатный род, точно самая настоящая геральдическая ищейка.

— Так вы, стало быть, никогда не верили в княжеское достоинство?

— Верил — в достоинство, но не в князя.

— Недурно сказано, — заметил Бошан. — И всё же уверяю вас, он весьма недурно сходил за своего у многих; я видел его в домах министров.

— Ах да, — сказал Шато-Рено. — Ещё бы министрам разбираться в князьях!

— В ваших словах есть доля правды, — рассмеялся Бошан.

— Однако, — сказал Дебрэ Бошану, — если я говорил с председателем, то вы, должно быть, беседовали с прокурором.

— Это было невозможно; уже неделю господин де Вильфор не показывается на людях. Оно и понятно: эта странная череда семейных горестей, а вслед за ними не менее странная смерть его дочери…

— Странная? Что вы хотите этим сказать, Бошан?

— О да; уж не думаете ли вы, что всё это осталось незамеченным у министра? — сказал Бошан, вставляя монокль в глаз, где силился его удержать.

— Дорогой мой, — сказал Шато-Рено, — позвольте заметить, что этот манёвр с моноклем вы проделываете и вполовину не так ловко, как Дебрэ. Дайте ему урок, Дебрэ.

— Постойте, — сказал Бошан, — уж верно я не обманываюсь.

— В чём дело?

— Это она!

— О ком вы?

— Говорили, что она уехала.

— Мадемуазель Эжени? — спросил Шато-Рено. — Разве она вернулась?

— Нет, но её мать.

— Госпожа Данглар? Вздор! Быть не может! — сказал Шато-Рено. — Всего через десять дней после бегства дочери и через три дня после банкротства мужа?

Дебрэ слегка покраснел и проследил глазами за взглядом Бошана.

— Полноте, — сказал он, — это всего лишь дама под вуалью, какая-нибудь иностранная княгиня, быть может, мать Кавальканти. Но вы только что говорили о весьма занятном предмете, Бошан.

— Я?

— Да; вы рассказывали нам о необычайной смерти Валентины.

— Ах да, верно. Но как это госпожи де Вильфор здесь нет?

— Бедная, милая женщина, — сказал Дебрэ, — она, без сомнения, занята перегонкой бальзама для больниц или изготовлением притираний для себя и подруг. Знаете ли, она тратит на эту забаву две-три тысячи экю в год? Но странно, что её здесь нет. Я был бы рад её увидеть, ведь она мне очень нравится.

— А я её терпеть не могу, — сказал Шато-Рено.

— Отчего же?

— Не знаю. Отчего мы любим? Отчего ненавидим? Я питаю к ней отвращение из чистой антипатии.

— Или, вернее, по чутью.

— Возможно. Но вернёмся к тому, о чём вы говорили, Бошан.

— Так вот, известно ли вам, отчего у господина де Вильфора умирают столь многолюдно?

— «Многолюдно» — недурно, — сказал Шато-Рено.

— Друг мой, вы найдёте это слово у Сен-Симона.

— Зато самое дело — у господина де Вильфора; но вернёмся к предмету.

— Кстати, — сказал Дебрэ, — госпожа наводила справки об этом доме, который вот уже три месяца затянут чёрным.

— Кто такая госпожа? — спросил Шато-Рено.

— Жена министра, чёрт возьми!

— О, прошу прощения! Я не бываю у министров; это я предоставляю князьям.

— Право, прежде вы лишь искрились, а теперь блистаете; сжальтесь над нами, не то, подобно Юпитеру, испепелите нас.

— Больше не скажу ни слова, — заявил Шато-Рено. — Прошу вас, сжальтесь надо мною и не цепляйтесь к каждому моему слову.

— Полноте, попробуем добраться до конца нашей истории, Бошан; я говорил вам, что вчера госпожа расспрашивала меня об этом деле; просветите меня, и я передам ей то, что узнаю.

— Так вот, господа, причина, по которой у господина де Вильфора умирают столь многолюдно (мне нравится это слово), в том, что в доме завёлся убийца!

Молодые люди вздрогнули, ибо та же мысль не раз приходила и им.

— И кто же этот убийца? — спросили они разом.

— Малютка Эдуард! — Взрыв хохота слушателей нимало не смутил рассказчика, и он продолжал: — Да, господа; Эдуард, это юное чудо, уже вполне преуспел в искусстве убивать.

— Вы шутите.

— Отнюдь. Я вчера нанял слугу, только что покинувшего господина де Вильфора, — завтра же намерен его прогнать, ибо он ест до того непомерно, наверстывая пост, на который обрёк его ужас в том доме. Так вот, слушайте.

— Мы слушаем.

— Оказывается, милое дитя завладело склянкой с неким снадобьем, которое он время от времени пускает в ход против тех, кто ему не угодил. Первыми впали в немилость господин и госпожа де Сен-Меран, и он накапал три капли своего эликсира — трёх капель довольно; затем настал черёд Барруа, старого слуги господина Нуартье, который порой осаживал этого маленького изверга, — и он получил ту же дозу эликсира; та же участь постигла Валентину, к которой он ревновал; он дал ей ту же дозу, что и прочим, и с нею было покончено, как и со всеми остальными.

— Помилуйте, что за вздор вы нам плетёте? — сказал Шато-Рено.

— Да, история необычайная, — сказал Бошан, — не правда ли?

— Это нелепость, — сказал Дебрэ.

— А, — сказал Бошан, — вы мне не верите? Что ж, спросите моего слугу, вернее, того, кто завтра уже не будет моим слугою; об этом судачил весь дом.

— А эликсир этот — где он? что это такое?

— Дитя его прячет.

— Но где он его нашёл?

— В лаборатории своей матери.

— Так его мать держит в лаборатории яды?

— Почём мне знать? Вы допрашиваете меня, точно королевский прокурор. Я лишь повторяю то, что мне рассказали, и, как и мой осведомитель, большего сделать не могу. Бедняга ничего не ел от страха.

— Это невероятно!

— Нет, дорогой мой, вовсе не невероятно. Вы же видели в прошлом году того мальчишку с улицы Ришелье, который забавлялся тем, что убивал своих братьев и сестёр, втыкая им во сне булавки в уши. Поколение, идущее нам вослед, весьма скороспело.

— Полноте, Бошан, — сказал Шато-Рено, — бьюсь об заклад на что угодно, что вы сами не верите ни единому слову из того, что нам наговорили. Однако я не вижу здесь графа Монте-Кристо.

— Он утомился, — сказал Дебрэ. — Да и не пристало ему появляться на людях, ведь он оказался в дураках у Кавальканти, которые, как выясняется, явились к нему с подложными кредитными письмами и выманили у него сто тысяч франков под залог этого мнимого княжеского титула.

— Кстати, господин де Шато-Рено, — спросил Бошан, — как поживает Моррель?

— Право слово, я заходил трижды и ни разу его не застал. Впрочем, сестра его не выказывала тревоги и сказала мне, что хоть и не видела его два-три дня, но уверена, что он здоров.

— Ах да, теперь я вспомнил: граф Монте-Кристо не может появиться в зале, — сказал Бошан.

— Отчего же?

— Оттого, что он сам действующее лицо этой драмы.

— Стало быть, он кого-то убил?

— Нет, напротив, это его хотели убить. Вам ведь известно, что господин де Кадрусс был убит своим дружком Бенедетто именно тогда, когда выходил из его дома. Вам известно, что тот пресловутый жилет нашли в его доме, а в жилете — письмо, помешавшее подписанию брачного контракта. Видите этот жилет? Вон он, весь в крови, лежит на столе как свидетельство преступления.

— А, превосходно.

— Тише, господа, вот и суд; вернёмся на свои места.

По зале пронёсся шум; пристав энергичным «гм!» подозвал своих двух покровителей, и появившийся привратник возгласил тем пронзительным голосом, что присущ его сословию ещё со времён Бомарше:

— Суд идёт, господа!