第8章 共24章

Глава 8

Несколько тягостных часов провели мы в ожидании одиннадцати, когда должен был начаться суд. Отцу моему и остальным домашним предстояло явиться в качестве свидетелей, и я отправился вместе с ними в зал заседаний. На всём протяжении этого жалкого глумления над правосудием я терпел живую пытку. Здесь решалось, не станет ли плодом моего любопытства и беззаконных ухищрений гибель двух подобных мне существ: одного — улыбчивого младенца, полного невинности и радости, другой — убитой куда более страшно, со всеми отягчающими бесчестье обстоятельствами, что делали это убийство памятным в своём ужасе. Жюстина к тому же была девушкой достойной и обладала качествами, сулившими ей счастливую жизнь; теперь же всё это надлежало стереть в позорной могиле, и виною тому был я! Тысячу раз охотнее сознался бы я в преступлении, приписываемом Жюстине, но меня не было там, когда оно совершилось, и подобное признание сочли бы бредом безумца и не оправдало бы ту, что страдала из-за меня.

Жюстина держалась спокойно. Она была в трауре, и лицо её, всегда привлекательное, торжественная строгость чувств делала изысканно прекрасным. И всё же она словно уверена была в своей невинности и не трепетала, хотя тысячи взоров, полных проклятий, были устремлены на неё, ибо всё то расположение, что могла бы вызвать её красота, в умах зрителей вытеснено было воображаемой чудовищностью деяния, в котором её подозревали. Она была безмятежна, но безмятежность эта явно давалась ей с усилием; и поскольку прежде её смятение выставляли доказательством вины, теперь она заставила себя принять вид мужества. Войдя в зал, она обвела его глазами и быстро отыскала место, где мы сидели. Слеза, казалось, затуманила её взор, когда она увидела нас, но она скоро овладела собой, и выражение скорбной нежности словно свидетельствовало о её совершенной невинности.

Суд начался, и после того как обвинитель изложил суть дела, вызвали нескольких свидетелей. Против неё сошлось несколько странных обстоятельств, способных поколебать всякого, у кого не было, как у меня, доказательств её невинности. Всю ту ночь, когда совершилось убийство, она провела вне дома, а под утро её заметила торговка неподалёку от того места, где после нашли тело убитого ребёнка. Женщина спросила, что она там делает, но та глядела очень странно и дала лишь смутный и невразумительный ответ. Домой она вернулась около восьми часов, и когда кто-то спросил, где она провела ночь, ответила, что искала ребёнка, и с жаром допытывалась, нет ли о нём каких вестей. Когда ей показали тело, она забилась в сильном припадке и несколько дней не вставала с постели. Затем предъявили портрет, найденный слугою у неё в кармане; и когда Элизабет прерывающимся голосом подтвердила, что это тот самый портрет, который она за час до исчезновения ребёнка надела ему на шею, ропот ужаса и негодования наполнил зал.

Жюстину призвали к защите. По ходу суда лицо её переменилось. На нём ясно читались изумление, ужас и страдание. Порой она боролась со слезами, но, когда ей велено было говорить, она собралась с силами и заговорила внятным, хотя и неровным голосом.

— Богу ведомо, — сказала она, — сколь совершенно я невинна. Но я не притязаю, будто мои уверения оправдают меня; я полагаю свою невинность на ясном и простом объяснении фактов, выдвинутых против меня, и надеюсь, что доброе имя, которое я всегда носила, склонит моих судей к благосклонному истолкованию там, где что-либо покажется сомнительным или подозрительным.

Затем она рассказала, что с позволения Элизабет провела вечер той ночи, когда совершилось убийство, в доме тётки в Шене, деревне примерно в лье от Женевы. Возвращаясь около девяти часов, она встретила человека, который спросил, не видала ли она пропавшего ребёнка. Встревоженная этим известием, она несколько часов искала его, а когда ворота Женевы уже заперли, вынуждена была провести несколько ночных часов в риге при одной хижине, не желая будить обитателей, которым была хорошо знакома. Большую часть ночи она провела здесь без сна; под утро ей показалось, что она задремала на несколько минут; чьи-то шаги потревожили её, и она пробудилась. Светало, и она покинула своё пристанище, дабы вновь попытаться отыскать моего брата. Если она и оказалась близ того места, где лежало его тело, то без своего ведома. Что она была в замешательстве, когда её расспрашивала торговка, неудивительно, ведь она провела бессонную ночь и участь бедного Уильяма была ещё неизвестна. Что же до портрета, тут она не могла ничего объяснить.

— Я знаю, — продолжала несчастная жертва, — сколь тяжко и роковым образом свидетельствует против меня это единственное обстоятельство, но я не в силах его объяснить; и, признавшись в полном своём неведении, я могу лишь строить догадки о том, каким образом портрет мог оказаться у меня в кармане. Но и здесь я в тупике. Я полагаю, что нет у меня на свете ни единого врага, и уж наверное никто не был бы столь злобен, чтобы губить меня без причины. Убийца ли положил его туда? Мне неведомо, чтобы ему представился к тому случай; а если бы и представился, зачем ему было красть эту вещицу, чтобы так скоро с нею расстаться?

— Я вверяю своё дело справедливости моих судей, но не вижу места для надежды. Прошу дозволения допросить нескольких свидетелей о моём нраве, и если их показания не перевесят приписываемой мне вины, я должна быть осуждена, хотя спасением души поручилась бы за свою невинность.

Вызвали нескольких свидетелей, знавших её много лет, и все они отзывались о ней хорошо; но страх и отвращение к преступлению, в котором её полагали виновной, делали их робкими и неохотными выступать. Элизабет видела, что даже это последнее средство — её превосходные качества и безупречное поведение — вот-вот изменит обвиняемой, и тогда, хотя и в сильнейшем волнении, попросила позволения обратиться к суду.

— Я, — сказала она, — двоюродная сестра несчастного убитого дитяти, вернее, ему сестра, ибо воспитывалась и жила при его родителях с самого его рождения и даже задолго до того. Быть может, сочтут неподобающим, что я выступаю по такому случаю, но, видя, как существо, мне подобное, готово погибнуть из-за малодушия своих мнимых друзей, я желаю, чтобы мне позволено было говорить, дабы я могла сказать то, что знаю о её нраве. Я хорошо знакома с обвиняемой. Я жила с нею под одной крышей: однажды пять лет, а в другой раз — почти два года. За всё это время она казалась мне самым любезным и благожелательным из человеческих созданий. Она с величайшей любовью и заботою ходила за госпожою Франкенштейн, моей тётей, в последней её болезни, а после того ухаживала за собственной матерью во время долгого недуга, чем вызвала восхищение всех, кто её знал, и снова поселилась в доме моего дяди, где была любима всеми домашними. Она горячо привязана была к ребёнку, ныне умершему, и обходилась с ним как самая нежная мать. Что до меня, я не колеблясь скажу, что, невзирая на все выдвинутые против неё улики, я верю и полагаюсь на совершенную её невинность. У неё не было побуждения к такому деянию; а что до безделицы, на которой держится главная улика, то, попроси она её у меня с настойчивостью, я охотно бы ей её отдала — столь высоко я её ценю и почитаю.

Ропот одобрения последовал за простым и сильным обращением Элизабет, но вызван он был её великодушным заступничеством, а вовсе не сочувствием к бедной Жюстине, на которую народное негодование обратилось с новой яростью, обвиняя её в чернейшей неблагодарности. Пока Элизабет говорила, сама она плакала, но не отвечала. Моё волнение и мука были во время всего суда беспредельны. Я верил в её невинность; я знал о ней. Неужели демон, который (я ни на минуту в том не сомневался) убил моего брата, мог в своей адской забаве обречь невинную на смерть и позор? Я не мог вынести ужаса своего положения, и, когда заметил, что глас народа и лица судей уже осудили мою несчастную жертву, я в отчаянии выбежал из зала. Пытки обвиняемой не сравнились бы с моими; её поддерживала невинность, но клыки раскаяния терзали мне грудь и не желали разжимать хватки.

Ночь я провёл в беспримесном страдании. Утром я пошёл в суд; губы и горло мои пересохли. Я не смел задать роковой вопрос, но меня узнали, и служитель догадался о причине моего прихода. Жребии были брошены; все они оказались чёрными, и Жюстина была осуждена.

Не берусь описать, что я тогда испытал. И прежде мне доводилось знать ощущения ужаса, и я пытался придать им подобающее выражение, но словами не передать той смертельной, до дурноты, безнадёжности, что я тогда терпел. Человек, к которому я обратился, добавил, что Жюстина уже сама созналась в своей вине. «Это свидетельство, — заметил он, — едва ли было и нужно в столь очевидном деле, но я рад ему, ибо, по правде, никто из наших судей не любит осуждать преступника лишь на косвенных уликах, сколь бы ни были они решающи».

То было странное и нежданное известие; что бы оно значило? Обманули ли меня мои глаза? И вправду ли я так безумен, каким счёл бы меня весь свет, открой я предмет своих подозрений? Я поспешил вернуться домой, и Элизабет нетерпеливо спросила о приговоре.

— Сестрица, — отвечал я, — решено так, как ты, верно, и ожидала; всякий судья предпочтёт, чтобы пострадали десять невинных, лишь бы не ускользнул один виновный. Но она созналась.

То был тяжкий удар для бедной Элизабет, твёрдо полагавшейся на невинность Жюстины.

— Увы! — сказала она. — Как смогу я впредь верить в человеческую доброту? Жюстина, которую я любила и чтила как сестру, — как могла она надеть эту личину невинности лишь для того, чтобы предать? Её кроткие глаза, казалось, неспособны были ни на суровость, ни на коварство, и всё же она совершила убийство.

Вскоре мы узнали, что несчастная жертва изъявила желание видеть мою кузину. Отец не хотел, чтобы она шла, но сказал, что предоставляет решение её собственному разумению и чувствам.

— Да, — сказала Элизабет, — я пойду, хотя она и виновна; а ты, Виктор, будешь меня сопровождать; одна я идти не могу.

Мысль об этом посещении была для меня пыткой, но отказать я не мог.

Мы вошли в мрачную тюремную камеру и увидели Жюстину, сидевшую на соломе в дальнем её конце; руки её были в оковах, а голова покоилась на коленях. Увидев, что мы входим, она поднялась, и когда нас оставили с нею наедине, бросилась к ногам Элизабет, горько рыдая. Моя кузина заплакала тоже.

— О Жюстина! — сказала она. — Зачем ты отняла у меня последнее утешение? Я полагалась на твою невинность, и хотя была тогда очень несчастна, но не так, как теперь.

— И ты тоже веришь, что я так, так дурна? И ты тоже заодно с моими врагами, чтобы раздавить меня, осудить как убийцу? — Голос её захлебнулся рыданиями.

— Встань, бедная моя, — сказала Элизабет. — Зачем ты стоишь на коленях, если ты невинна? Я не из числа твоих врагов, я верила в твою невиновность, невзирая на все улики, покуда не услышала, что ты сама объявила себя виновной. Ты говоришь, будто слух этот ложен; так будь же уверена, дорогая Жюстина, что ничто ни на миг не поколеблет моей веры в тебя, кроме твоего собственного признания.

— Я созналась, но созналась во лжи. Я созналась, чтобы получить отпущение; но теперь эта ложь лежит на моём сердце тяжелее всех прочих моих грехов. Да простит меня Господь небесный! С тех пор как меня осудили, мой духовник осаждал меня; он грозил и запугивал, покуда я едва не начала думать, что и вправду то чудовище, каким он меня называл. Он грозил отлучением и адским пламенем в мой последний час, если я останусь упорной. Дорогая госпожа, некому было меня поддержать; все смотрели на меня как на злодейку, обречённую на позор и погибель. Что мне было делать? В недобрый час я подписалась под ложью; и лишь теперь я поистине несчастна.

Она умолкла, плача, а затем продолжала:

— Я с ужасом думала, милая моя госпожа, что вы можете счесть вашу Жюстину, которую ваша благословенная тётя столь высоко почитала и которую вы любили, существом, способным на преступление, какое мог совершить лишь сам дьявол. Милый Уильям! дражайшее благословенное дитя! Скоро я вновь увижу тебя на небесах, где все мы будем счастливы; и это утешает меня, идущую на позор и смерть.

— О Жюстина! Прости, что я на миг усомнилась в тебе. Зачем ты созналась? Но не горюй, дорогая. Не бойся. Я объявлю, я докажу твою невинность. Я растоплю каменные сердца твоих врагов моими слезами и молитвами. Ты не умрёшь! Ты, подруга моих игр, спутница моя, сестра моя, — погибнешь на эшафоте! Нет! Нет! Я никогда не смогла бы пережить столь ужасного несчастья.

Жюстина скорбно покачала головой.

— Я не боюсь умереть, — сказала она. — Эта мука позади. Бог поднимает мою слабость и даёт мне мужество вынести худшее. Я покидаю печальный и горький мир; и если вы будете помнить меня и думать обо мне как о несправедливо осуждённой, я покорюсь ожидающей меня участи. Научитесь от меня, дорогая госпожа, с терпением покоряться воле небес!

Во время этого разговора я удалился в угол тюремной комнаты, где мог скрыть чудовищную муку, овладевшую мною. Отчаяние! Кто смел говорить о нём? Бедная жертва, которой назавтра предстояло переступить страшный рубеж между жизнью и смертью, не чувствовала, как я, столь глубокой и горькой боли. Я скрежетал зубами и стискивал их, испуская стон, исходивший из самой глубины моей души. Жюстина вздрогнула. Увидев, кто это, она приблизилась ко мне и сказала:

— Дорогой господин, вы очень добры, что навестили меня; вы, надеюсь, не верите, что я виновна?

Я не мог ответить.

— Нет, Жюстина, — сказала Элизабет, — он более убеждён в твоей невинности, нежели была я, ибо даже услыхав, что ты созналась, он тому не поверил.

— Поистине благодарю его. В эти последние минуты я испытываю искреннейшую признательность к тем, кто думает обо мне с добротою. Сколь сладостна приязнь других такому несчастному созданию, как я! Она снимает более половины моего горя, и мне кажется, будто я могла бы умереть спокойно теперь, когда невинность моя признана вами, дорогая госпожа, и вашим кузеном.

Так бедная страдалица пыталась утешить и других, и себя. Она и вправду обрела то смирение, к которому стремилась. Но я, истинный убийца, чувствовал в груди своей живого, неумирающего червя, не допускавшего ни надежды, ни утешения. Элизабет тоже плакала и была несчастна, но её была горесть невинности, которая, подобно облаку, проходящему перед ясной луной, на время скрывает, но не может омрачить её сияния. Мука и отчаяние проникли до самой сердцевины моего сердца; я нёс в себе ад, которого ничто не могло угасить. Мы пробыли с Жюстиной несколько часов, и Элизабет лишь с превеликим трудом смогла оторваться от неё.

— Я желала бы, — воскликнула она, — умереть вместе с тобою; я не могу жить в этом мире страдания.

Жюстина приняла вид бодрости, с трудом сдерживая горькие слёзы. Она обняла Элизабет и сказала голосом, полным полуподавленного чувства:

— Прощай, милая госпожа, дражайшая Элизабет, любимый и единственный мой друг; да благословит и сохранит тебя небо в своей щедрости; да будет это последним несчастьем, какое тебе доведётся вынести! Живи и будь счастлива и других делай счастливыми.

И назавтра Жюстина умерла. Душераздирающее красноречие Элизабет не поколебало судей в их укоренившейся убеждённости в виновности этой праведной страдалицы. Мои страстные и негодующие мольбы пропали для них втуне. И когда я получил их холодные ответы и услышал жёсткие, бесчувственные рассуждения этих людей, задуманное признание замерло на моих устах. Так я мог бы объявить себя безумцем, но не отменить приговор, вынесенный моей несчастной жертве. Она погибла на эшафоте как убийца!

От пыток собственного сердца я обратился к созерцанию глубокой и безмолвной скорби моей Элизабет. И это тоже было делом моих рук! И горе моего отца, и запустение того ещё недавно столь улыбчивого дома — всё было творением моих трижды проклятых рук! Вы плачете, несчастные, но это не последние ваши слёзы! Ещё раз огласите вы воздух погребальным плачем, и звук ваших сетований раздастся снова и снова! Франкенштейн, ваш сын, ваш родич, ваш давний, столь любимый друг; тот, кто отдал бы каждую живую каплю своей крови ради вас, у кого нет ни мысли, ни ощущения радости, кроме отражённой в ваших дорогих лицах, кто наполнил бы воздух благословениями и провёл бы жизнь, служа вам, — он велит вам плакать, лить бессчётные слёзы; счастлив сверх всяких надежд, если неумолимый рок будет тем удовлетворён и если разрушение остановится прежде, чем покой могилы придёт на смену вашим печальным мукам!

Так вещала моя пророческая душа, когда, терзаемый раскаянием, ужасом и отчаянием, я взирал на тех, кого любил, тщетно изливающих скорбь над могилами Уильяма и Жюстины — первых злосчастных жертв моего нечестивого искусства.