第21章 共24章

Глава 21

Вскоре меня доставили к судье — благообразному старику со спокойными и мягкими манерами. Впрочем, взглянул он на меня с некоторой суровостью, а затем, обернувшись к тем, кто меня привёл, спросил, кто выступит свидетелем по этому делу.

Вперёд вышло с полдюжины человек; судья выбрал одного, и тот показал, что накануне ночью был на рыбной ловле вместе с сыном и шурином, Дэниелом Ньюджентом, когда около десяти часов они заметили, что поднимается сильный северный шквал, и потому повернули к берегу. Ночь была очень тёмной, ибо луна ещё не взошла; пристали они не в гавани, а, как привыкли, в бухточке милях в двух ниже по берегу. Он шёл первым, неся часть рыболовной снасти, а спутники его следовали за ним на некотором расстоянии. Ступая по песку, он споткнулся обо что-то и растянулся во весь рост. Спутники подошли помочь ему и при свете фонаря обнаружили, что упал он на тело человека, по всем признакам мёртвого. Сначала они подумали, что это труп какого-нибудь утопленника, выброшенного волнами на берег, но, осмотрев его, увидели, что одежда суха и что тело даже ещё не остыло. Они тотчас отнесли его в хижину старухи, жившей неподалёку, и попытались, но тщетно, вернуть его к жизни. То был, по всей видимости, красивый молодой человек лет двадцати пяти. Судя по всему, его задушили, ибо не было никаких следов насилия, кроме тёмных отпечатков пальцев на шее.

Первая часть этих показаний нисколько меня не занимала, но, когда упомянули следы пальцев, я вспомнил убийство брата и почувствовал крайнее волнение; я задрожал всем телом, и глаза мои застлало туманом, так что мне пришлось опереться о стул. Судья наблюдал за мной пристальным взглядом и, разумеется, вывел из моего поведения неблагоприятное для меня заключение.

Сын подтвердил рассказ отца, но, когда вызвали Дэниела Ньюджента, тот решительно поклялся, что как раз перед тем, как его спутник упал, он видел неподалёку от берега лодку, а в ней одного человека; и, насколько он мог судить при свете нескольких звёзд, то была та самая лодка, в которой я только что причалил.

Одна женщина показала, что живёт близ берега и стояла у дверей своей хижины, поджидая возвращения рыбаков, примерно за час до того, как услышала об обнаружении тела, когда увидела, как лодка с единственным человеком в ней отчаливает от того самого места, где потом нашли труп.

Другая женщина подтвердила, что рыбаки принесли тело к ней в дом; оно не было холодным. Они уложили его в постель и растирали, а Дэниел отправился в город за аптекарем, но жизнь уже совсем угасла.

Ещё нескольких человек допросили о моём причаливании, и все они сошлись на том, что при сильном северном ветре, поднявшемся ночью, весьма вероятно, что я много часов носился по волнам и вынужден был вернуться почти к тому же месту, откуда отплыл. Кроме того, они заметили, что, по всей видимости, тело я привёз откуда-то ещё, и, поскольку берег этот, судя по всему, был мне незнаком, я мог зайти в гавань, не зная, как далеко город *** от того места, где я оставил труп.

Мистер Кирвин, выслушав эти показания, пожелал, чтобы меня отвели в комнату, где лежало тело, приготовленное к погребению, — дабы посмотреть, какое действие произведёт на меня его вид. Мысль эта, вероятно, была подсказана крайним волнением, что я выказал, когда описывали способ убийства. И вот судья и несколько других лиц повели меня в трактир. Я не мог не поразиться странным совпадениям, случившимся в эту роковую ночь; но, зная, что примерно в то время, когда нашли тело, я беседовал с несколькими людьми на острове, где жил, я был совершенно спокоен относительно последствий этого дела.

Я вошёл в комнату, где лежал труп, и меня подвели к гробу. Как описать мои ощущения при виде его? Я и теперь чувствую, что горло моё пересыхает от ужаса, и не могу вспоминать об этом страшном мгновении без содрогания и муки. Осмотр, присутствие судьи и свидетелей — всё это, точно сон, изгладилось из моей памяти, когда я увидел безжизненное тело Анри Клерваля, простёртое передо мной. Задыхаясь, я бросился на тело и воскликнул: «Неужели мои смертоносные козни лишили жизни и тебя, дражайший мой Анри? Двоих я уже погубил; иные жертвы ждут своей участи; но ты, Клерваль, друг мой, мой благодетель...»

Плоть человеческая не могла более выносить муки, что я претерпевал, и меня вынесли из комнаты в сильнейших судорогах.

За этим последовала горячка. Два месяца я пролежал на пороге смерти; бред мой, как я узнал впоследствии, был ужасен; я называл себя убийцей Уильяма, Жюстины и Клерваля. То я умолял тех, кто ходил за мною, помочь мне уничтожить демона, коим я был терзаем; то мне чудилось, будто пальцы чудовища уже впились в мою шею, и я громко вскрикивал от муки и ужаса. К счастью, поскольку говорил я на родном языке, понимал меня один лишь мистер Кирвин; но моих жестов и горестных воплей было довольно, чтобы напугать прочих свидетелей.

Отчего я не умер? Несчастнее всех людей, живших когда-либо, отчего не погрузился я в забвение и покой? Смерть уносит множество цветущих детей, единственную надежду боготворящих их родителей; сколько невест и юных влюблённых были в один день в расцвете здоровья и упований, а на другой стали добычей червей и тления могилы! Из какого же вещества я был создан, что мог так выдерживать столько ударов, кои, подобно вращению колеса, беспрестанно возобновляли пытку?

Но мне суждено было жить, и через два месяца я очнулся, словно от сна, в тюрьме, на жалком ложе, среди тюремщиков, надзирателей, засовов и всей убогой утвари темницы. Помню, было утро, когда сознание вернулось ко мне; я позабыл подробности случившегося и лишь ощущал, будто некое великое несчастье внезапно обрушилось на меня; но, оглядевшись и увидев зарешёченные окна и убожество комнаты, в которой находился, я всё вспомнил и горько застонал.

Этот звук потревожил старуху, спавшую в кресле возле меня. То была наёмная сиделка, жена одного из надзирателей, и лицо её выражало все те дурные свойства, что нередко отличают этот разряд людей. Черты её были грубы и жёстки, как у тех, кто привык взирать на картины страдания без сочувствия. Голос её выдавал полнейшее безразличие; она обратилась ко мне по-английски, и голос этот показался мне тем самым, что я слышал во время своих мучений.

— Вам теперь получше, сэр? — спросила она.

Я отвечал на том же языке слабым голосом:

— Кажется, да; но если всё это правда, если и вправду мне не приснилось, то я скорблю о том, что ещё жив и должен чувствовать эту муку и этот ужас.

— Что до этого, — отвечала старуха, — коли вы про того господина, которого убили, то, по мне, лучше бы вам умереть, потому как, сдаётся мне, туго вам придётся! Впрочем, не моё это дело; меня прислали ходить за вами да выхаживать; я исполняю свой долг с чистой совестью; хорошо бы, кабы все так делали.

Я с отвращением отвернулся от женщины, способной обращать столь бесчувственную речь к человеку, только что спасённому у самого края смерти; но я чувствовал себя слабым и не в силах был размышлять обо всём, что произошло. Вся моя жизнь представлялась мне сном; порой я сомневался, было ли всё это правдой, ибо оно никогда не являлось моему уму с силою действительности.

По мере того как образы, реявшие передо мной, становились отчётливее, меня охватывала лихорадка; тьма сгущалась вокруг; никого не было подле меня, кто утешил бы меня нежным голосом любви; ничья дорогая рука не поддерживала меня. Приходил врач, прописывал лекарства, а старуха готовила их для меня; но в первом видна была совершенная небрежность, а на лице второй резко проступала печать грубости. Кому же было дело до участи убийцы, кроме палача, которому причитается плата?

Таковы были мои первые размышления, но вскоре я узнал, что мистер Кирвин выказал мне крайнюю доброту. Он распорядился приготовить для меня лучшую комнату в тюрьме (поистине жалкой была эта лучшая); и это он раздобыл для меня врача и сиделку. Правда, навещал он меня редко, ибо, хотя и горячо желал облегчить страдания всякого человеческого существа, не хотел присутствовать при муках и жалком бреду убийцы. Потому он приходил иногда убедиться, что мною не пренебрегают, но визиты его были кратки и с долгими промежутками.

Однажды, когда я понемногу поправлялся, я сидел в кресле, полузакрыв глаза, со щеками мертвенно-бледными, как у покойника. Меня одолевали уныние и горе, и я часто думал, что лучше искать смерти, нежели желать оставаться в мире, который был для меня преисполнен несчастья. Одно время я раздумывал, не объявить ли мне себя виновным и не понести ли кару закона — ведь я был менее невинен, чем бедная Жюстина. Таковы были мои мысли, когда дверь моей комнаты отворилась и вошёл мистер Кирвин. Лицо его выражало участие и сострадание; он придвинул стул поближе к моему и обратился ко мне по-французски:

— Боюсь, это место весьма тягостно для вас; могу ли я чем-нибудь облегчить ваше положение?

— Благодарю вас, но всё, о чём вы говорите, для меня ничто; на всей земле нет утешения, которое я был бы способен принять.

— Я знаю, что сочувствие чужого человека может принести лишь малое облегчение тому, кто, как вы, сокрушён столь странным несчастьем. Но, надеюсь, вы вскоре покинете эту мрачную обитель, ибо, без сомнения, нетрудно будет представить доказательства, чтобы снять с вас обвинение в преступлении.

— Это меня заботит менее всего; в силу череды странных событий я стал несчастнейшим из смертных. Гонимый и истязаемый, как я гоним и истязаем ныне, разве может смерть быть для меня злом?

— И впрямь, ничего не могло бы быть злополучнее и мучительнее тех странных случайностей, что произошли недавно. Вас каким-то поразительным образом выбросило на этот берег, славящийся своим гостеприимством, тут же схватили и обвинили в убийстве. И первое, что предстало вашим глазам, — тело вашего друга, убитого столь необъяснимым образом и словно неким демоном положенного поперёк вашего пути.

Когда мистер Кирвин произнёс это, я, несмотря на волнение, охватившее меня при воспоминании о пережитом, ощутил также немалое удивление тем, сколь много он, казалось, обо мне знал. Полагаю, некоторое изумление отразилось на моём лице, ибо мистер Кирвин поспешил сказать:

— Тотчас, как только вы занемогли, мне принесли все бумаги, что были при вас, и я просмотрел их, дабы отыскать какой-нибудь след, по которому мог бы известить ваших родных о постигшем вас несчастье и болезни. Я нашёл несколько писем и среди прочих одно, которое по началу его признал письмом от вашего отца. Я немедля написал в Женеву; со времени отправки моего письма прошло уже почти два месяца. Но вы больны; вы и теперь дрожите; вам вредно всякое волнение.

— Эта неизвестность в тысячу раз хуже самого ужасного события; скажите мне, какая новая картина смерти разыгралась и чью гибель мне теперь оплакивать?

— Ваша семья совершенно здорова, — мягко сказал мистер Кирвин, — и некто, друг ваш, приехал вас навестить.

Не знаю, по какой цепи мыслей возникло это представление, но в ум мой мгновенно вонзилась догадка, что это убийца явился насмеяться над моим горем и уколоть меня смертью Клерваля, дабы вновь подстрекнуть меня уступить его адским желаниям. Я прикрыл глаза рукой и в муке вскричал:

— О! Уведите его! Я не могу его видеть; ради Бога, не впускайте его!

Мистер Кирвин глядел на меня встревоженно. Он не мог не счесть мой возглас подтверждением моей вины и сказал довольно суровым тоном:

— Я полагал бы, молодой человек, что присутствие вашего отца должно быть вам желанно, а не внушать столь бурное отвращение.

— Отца моего! — вскричал я, и всякая черта, всякая мышца моего лица разгладились от муки к радости. — Неужели отец мой в самом деле приехал? Как это добросердечно, как это добро! Но где же он, отчего он не спешит ко мне?

Перемена в моём поведении удивила и обрадовала судью; быть может, он подумал, что прежний мой возглас был мгновенным возвратом бреда, и теперь тотчас же вновь обрёл прежнюю свою доброту. Он поднялся и вышел из комнаты вместе с моей сиделкой, и мгновение спустя вошёл мой отец.

Ничто в эту минуту не могло доставить мне большей радости, чем приезд отца. Я протянул к нему руку и воскликнул:

— Так ты цел — и Элизабет — и Эрнест?

Отец успокоил меня заверениями в их благополучии и попытался, останавливаясь на этих столь дорогих моему сердцу предметах, поднять мой упавший дух; но вскоре он почувствовал, что тюрьма не может быть обителью бодрости. «В каком же месте ты обитаешь, сын мой!» — сказал он, скорбно глядя на зарешёченные окна и убогий вид комнаты. «Ты пустился в путь искать счастья, но, кажется, злой рок преследует тебя. И бедный Клерваль...»

Имя моего несчастного, убитого друга было слишком сильным волнением, чтобы выдержать его в моём слабом состоянии; я залился слезами.

— Увы! Да, отец мой, — отвечал я, — некая судьба ужаснейшего рода тяготеет надо мной, и я должен жить, чтобы исполнить её, — иначе я наверняка умер бы на гробу Анри.

Нам не позволяли беседовать долго, ибо шаткое состояние моего здоровья требовало всех предосторожностей, какие только могли обеспечить мне покой. Вошёл мистер Кирвин и настоял, чтобы силы мои не истощались чрезмерным напряжением. Но появление отца было для меня словно явление доброго ангела, и здоровье моё мало-помалу возвращалось.

По мере того как хворь отступала, мною овладела мрачная, чёрная тоска, которую ничто не могло рассеять. Образ Клерваля вечно стоял передо мной — мертвенно-бледный, убитый. Не раз волнение, в которое повергали меня эти мысли, заставляло моих близких страшиться опасного возврата болезни. Увы! Зачем сохранили они столь жалкую и ненавистную жизнь? Не иначе как затем, чтобы я исполнил своё предназначение, ныне подходящее к концу. Скоро, о, очень скоро смерть погасит это биение сердца и избавит меня от исполинского бремени муки, что гнёт меня к праху; и, свершив приговор правосудия, я тоже опущусь на покой. Тогда призрак смерти был ещё далёк, хотя желание её ни на миг не покидало моих мыслей; и я часто сидел по целым часам, недвижимый и безмолвный, мечтая о некоем могучем перевороте, что погрёб бы под своими развалинами и меня, и моего губителя.

Приближалась пора судебной сессии. Я провёл в тюрьме уже три месяца и, хотя был всё ещё слаб и в постоянной опасности рецидива, вынужден был проделать почти сто миль до уездного города, где заседал суд. Мистер Кирвин взял на себя все заботы о сборе свидетелей и устройстве моей защиты. Меня избавили от позора публично предстать преступником, ибо дело не было передано в тот суд, что решает вопросы жизни и смерти. Большое жюри отклонило обвинение, когда доказано было, что в час, когда нашли тело моего друга, я находился на Оркнейских островах; и через две недели после моего перевода я был выпущен из заключения.

Отец мой был в восторге оттого, что я избавился от тягот уголовного обвинения, что мне вновь дозволено дышать вольным воздухом и возвратиться на родину. Я не разделял этих чувств, ибо стены темницы или дворца были мне равно ненавистны. Чаша жизни была отравлена навеки, и хотя солнце сияло надо мной, как над всеми счастливыми и весёлыми сердцем, я не видел вокруг ничего, кроме густого, жуткого мрака, в который не проникал никакой свет, кроме отблеска двух глаз, впивавшихся в меня. Порой то были выразительные глаза Анри, угасающие в смерти, — тёмные очи, почти скрытые веками и обрамляющими их длинными чёрными ресницами; порой то были водянистые, мутные глаза чудовища, какими я впервые увидел их в своей комнате в Ингольштадте.

Отец пытался пробудить во мне чувства привязанности. Он говорил о Женеве, которую я вскоре увижу, об Элизабет и Эрнесте; но слова эти исторгали из меня лишь глубокие стоны. Иногда, впрочем, во мне вспыхивало желание счастья, и я с грустной отрадой думал о возлюбленной кузине или томился, снедаемый жестокой maladie du pays, желанием вновь увидеть голубое озеро и стремительную Рону, что были так дороги мне в раннем детстве; но обычным состоянием моим было оцепенение, при котором тюрьма казалась столь же желанным приютом, как и божественнейшая картина природы; и приступы эти прерывались лишь пароксизмами тоски и отчаяния. В эти минуты я нередко пытался положить конец постылому существованию, и потребны были неусыпный надзор и бдительность, чтобы удержать меня от какого-нибудь ужасного насилия над собой.

И всё же один долг ещё оставался на мне, и память о нём в конце концов взяла верх над моим себялюбивым отчаянием. Мне надлежало без промедления вернуться в Женеву, дабы там охранять жизни тех, кого я так нежно любил, и подстерегать убийцу, чтобы, если случай приведёт меня к его убежищу или если он снова осмелится терзать меня своим присутствием, я мог верной рукой пресечь бытие того чудовищного образа, коему я придал ещё более чудовищную насмешку над душой. Отец всё ещё желал отсрочить наш отъезд, опасаясь, что мне не вынести дорожных тягот, ибо я был жалким обломком — тенью человеческого существа. Силы мои иссякли. Я был сущим скелетом, и днём и ночью лихорадка снедала моё истощённое тело.

Всё же, видя, с каким беспокойством и нетерпением я торопил наш отъезд из Ирландии, отец счёл за лучшее уступить. Мы взяли места на судне, идущем в Гавр-де-Грас, и отплыли при попутном ветре от ирландских берегов. Была полночь. Я лежал на палубе, глядя на звёзды и слушая плеск волн. Я приветствовал тьму, что скрыла Ирландию от моих глаз, и пульс мой бился лихорадочной радостью при мысли, что скоро я увижу Женеву. Прошлое представлялось мне подобием жуткого сна; но судно, на котором я плыл, ветер, уносивший меня от ненавистного ирландского берега, и окружавшее меня море слишком настойчиво твердили мне, что я обманут не сновидением и что Клерваль, друг мой и любезнейший спутник, пал жертвою меня и порождённого мною чудовища. Я перебирал в памяти всю свою жизнь: тихое счастье среди родных в Женеве, смерть матери и отъезд в Ингольштадт. Я вспоминал, содрогаясь, безумный восторг, побудивший меня создать моего гнусного врага, и мне приходила на память та ночь, в которую он впервые ожил. Я не в силах был продолжать ход этих мыслей; тысяча чувств теснилась во мне, и я горько заплакал.

С тех пор как я оправился от горячки, у меня вошло в обыкновение принимать каждую ночь понемногу опийной настойки, ибо лишь при помощи этого снадобья я мог обрести покой, необходимый для сохранения жизни. Подавленный воспоминанием о моих многоразличных бедствиях, я на сей раз проглотил двойную против обычного дозу и вскоре крепко уснул. Но сон не принёс мне избавления от дум и мучений; сновидения являли мне тысячу образов, что ужасали меня. К утру мною овладело подобие кошмара; я чувствовал хватку демона на своей шее и не мог освободиться от неё; стоны и вопли звенели в моих ушах. Отец, что бодрствовал надо мною, заметив моё беспокойство, разбудил меня; вокруг плескались волны, вверху нависало облачное небо, демона здесь не было: чувство безопасности, ощущение того, что меж нынешним часом и неотвратимым, гибельным будущим установлено перемирие, даровало мне некое спокойное забвение, к коему человеческий разум по самому устройству своему особенно склонен.