第20章 共24章

Глава 20

Однажды вечером я сидел в своей лаборатории; солнце уже зашло, а луна только поднималась над морем; света для моего труда мне недоставало, и я оставался в бездействии, раздумывая, отложить ли работу до утра или же поспешить с её завершением, отдавшись ей без остатка. Пока я так сидел, в голову мою пришла вереница размышлений, побудивших меня задуматься о последствиях того, что я теперь делал. Три года назад я был занят точно так же и создал чудовище, чья беспримерная жестокость опустошила моё сердце и навеки наполнила его горчайшим раскаянием. Теперь же я готовился сотворить другое существо, о наклонностях которого мне тоже ничего не было ведомо; она могла оказаться в десять тысяч раз злобнее своего сотоварища и находить наслаждение в убийстве и страданиях ради них самих. Он поклялся покинуть места, населённые людьми, и укрыться в пустынях, но она подобной клятвы не давала; и она, которой, по всей вероятности, предстояло сделаться существом мыслящим и рассуждающим, могла отказаться подчиниться уговору, заключённому ещё до её сотворения. Они могли даже возненавидеть друг друга; тот, кто уже жил, гнушался собственного уродства — не проникнется ли он ещё большим отвращением к нему, когда оно предстанет пред его очами в женском облике? И она сама могла с омерзением отвернуться от него к превосходящей красоте человека; она могла покинуть его, и он вновь остался бы один, ожесточённый новой обидой — тем, что его бросило существо его же породы.

Даже если бы они покинули Европу и поселились в пустынях Нового Света, то одним из первых плодов той нежности, которой жаждал демон, стали бы дети, и на земле расплодилось бы племя дьяволов, способное сделать само существование человеческого рода зыбким и полным ужаса. Имел ли я право ради собственного блага обрушить это проклятие на бесчисленные грядущие поколения? Прежде меня трогали ухищрения того существа, что я создал; я был оглушён его дьявольскими угрозами; но теперь впервые вся низость моего обещания открылась мне во всей полноте; я содрогнулся при мысли, что грядущие века могут проклинать меня как своё бедствие, чей эгоизм не остановился перед тем, чтобы купить собственный покой, быть может, ценою существования всего рода людского.

Я задрожал, и сердце моё замерло, когда, подняв взгляд, я увидел при свете луны демона у окна. Отвратительная усмешка искривила его губы, пока он взирал на меня, сидящего за исполнением задачи, которую он на меня возложил. Да, он следовал за мной в моих странствиях; он бродил по лесам, прятался в пещерах или находил приют в обширных пустынных степях; и вот теперь он явился проследить за моими успехами и потребовать исполнения моего обещания.

Когда я взглянул на него, лицо его выражало предельную степень злобы и коварства. С чувством, близким к безумию, я подумал о своём обещании создать другое существо, подобное ему, и, дрожа от страсти, разорвал в клочья то, над чем трудился. Негодяй увидел, как я уничтожаю создание, от будущего существования которого зависело его счастье, и с воем дьявольского отчаяния и жажды мести удалился.

Я вышел из комнаты и, заперев дверь, дал в сердце своём торжественный обет никогда более не возобновлять этих трудов; а затем нетвёрдыми шагами направился в собственную комнату. Я был один; рядом не было никого, кто рассеял бы мрак и избавил меня от тошнотворного гнёта самых ужасных дум.

Прошло несколько часов, а я всё стоял у окна, вглядываясь в море; оно было почти недвижимо, ибо ветры смолкли, и вся природа покоилась под оком безмятежной луны. Лишь несколько рыбацких судёнышек испещряли водную гладь, да время от времени лёгкий бриз доносил звуки голосов — то рыбаки перекликались между собой. Я ощущал тишину, хотя едва ли сознавал всю её беспредельную глубину, пока слух мой внезапно не был поражён плеском вёсел близ берега, и некто высадился совсем рядом с моим жилищем.

Несколько минут спустя я услышал скрип двери, словно кто-то пытался осторожно отворить её. Я задрожал с головы до ног; меня охватило предчувствие того, кто это был, и я хотел разбудить одного из крестьян, живших в хижине неподалёку от меня; но меня одолело то чувство беспомощности, что так часто испытываешь в жутких снах, когда тщетно силишься бежать от нависшей опасности, и я застыл на месте как вкопанный.

Вскоре я услышал в коридоре звук шагов; дверь отворилась, и появился негодяй, которого я так страшился. Затворив дверь, он приблизился ко мне и произнёс приглушённым голосом:

— Ты уничтожил творение, что начал; чего же ты хочешь? Смеешь ли ты нарушить своё обещание? Я претерпел труды и лишения; я покинул Швейцарию вместе с тобой; я крался вдоль берегов Рейна, меж его ивовых островов и по вершинам его холмов. Я провёл много месяцев в степях Англии и среди пустынь Шотландии. Я вынес неисчислимую усталость, и стужу, и голод; и ты смеешь разрушить мои надежды?

— Прочь! Да, я нарушаю своё обещание; никогда не создам я другое существо, подобное тебе, равное тебе в уродстве и злобе.

— Раб, прежде я вразумлял тебя доводами, но ты выказал себя недостойным моей снисходительности. Помни, что я обладаю силой; ты полагаешь себя несчастным, но я могу сделать тебя столь жалким, что дневной свет станет тебе ненавистен. Ты мой создатель, но я твой господин; повинуйся!

— Час моих колебаний миновал, и настала пора твоей власти. Твои угрозы не заставят меня совершить злодеяние; напротив, они лишь укрепляют меня в решимости не создавать тебе спутницу в пороке. Неужели я хладнокровно выпущу на землю демона, чья отрада — в смерти и страданиях? Прочь! Я твёрд, и слова твои только распалят мою ярость.

Чудовище прочло мою решимость на моём лице и заскрежетало зубами в бессилии гнева.

— Так неужели, — вскричал он, — каждый человек найдёт себе жену по сердцу, и у каждого зверя будет своя пара, а я останусь одинок? Я знал чувства нежности, и на них ответили ненавистью и презрением. Человек! Ты можешь ненавидеть, но берегись! Твои дни пройдут в страхе и муке, и вскоре падёт удар, что навеки лишит тебя счастья. Тебе ли быть счастливым, покуда я пресмыкаюсь в глубине своих страданий? Ты можешь погасить все мои иные страсти, но месть остаётся — месть, отныне более дорогая мне, чем свет и пища! Я могу погибнуть, но прежде ты, мой тиран и мучитель, проклянёшь солнце, взирающее на твоё горе. Берегись, ибо я не ведаю страха, а потому и силён. Я буду выжидать с хитростью змеи, дабы ужалить её ядом. Человек, ты раскаешься в тех обидах, что причиняешь.

— Дьявол, умолкни; не отравляй воздух этими злобными речами. Я объявил тебе своё решение, и я не трус, чтобы склониться пред словами. Оставь меня; я непреклонен.

— Что ж, хорошо. Я ухожу; но помни: я буду с тобою в твою брачную ночь.

Я рванулся вперёд и воскликнул:

— Злодей! Прежде чем подписать мне смертный приговор, удостоверься, что сам ты в безопасности.

Я хотел было схватить его, но он ускользнул от меня и стремительно покинул дом. Через несколько мгновений я увидел его в лодке, которая понеслась по водам со стремительностью стрелы и вскоре затерялась среди волн.

Вновь всё смолкло, но слова его звенели у меня в ушах. Я пылал яростью пуститься в погоню за убийцею моего покоя и низвергнуть его в океан. Я торопливо и в смятении расхаживал взад и вперёд по комнате, а воображение моё вызывало тысячи образов, чтобы терзать и жалить меня. Отчего я не последовал за ним и не сошёлся с ним в смертельной схватке? Но я дал ему уйти, и он направил свой путь к материку. Я содрогнулся при мысли о том, кто станет следующей жертвой его ненасытной мести. И вновь я подумал о его словах: «Я буду с тобою в твою брачную ночь». Стало быть, вот когда назначено исполниться моей участи. В тот час я умру и разом насыщу и погашу его злобу. Эта мысль не пробудила во мне страха; однако, когда я подумал о моей возлюбленной Элизабет, о её слезах и бесконечной скорби, когда она обнаружит, что возлюбленный столь варварски вырван у неё, слёзы — первые за многие месяцы — хлынули из моих глаз, и я решил не пасть пред своим врагом без ожесточённой борьбы.

Ночь миновала, и солнце поднялось из океана; чувства мои стали спокойнее, если можно назвать спокойствием то состояние, когда неистовство ярости оседает в глубины отчаяния. Я покинул дом, страшное место минувшей ночной распри, и пошёл вдоль морского берега, который почти мнился мне непреодолимой преградой между мною и себе подобными; более того, во мне закралось даже желание, чтобы это оказалось правдой. Мне хотелось провести остаток жизни на этой бесплодной скале — томительно, что и говорить, но не тревожимой никаким внезапным ударом беды. Если же я вернусь, то лишь для того, чтобы стать жертвой либо увидеть, как самые дорогие мне люди гибнут в когтях демона, которого я сам же и создал.

Я бродил по острову подобно неприкаянному призраку, разлучённому со всем, что ему дорого, и несчастному в этой разлуке. Когда настал полдень и солнце поднялось выше, я лёг на траву, и меня одолел глубокий сон. Я бодрствовал всю предшествующую ночь, нервы мои были взбудоражены, а глаза воспалены от бдения и горя. Сон, в который я теперь погрузился, освежил меня; и, пробудившись, я вновь ощутил, будто принадлежу к роду людскому, подобному мне самому, и стал размышлять о случившемся с бо́льшим самообладанием; и всё же слова изверга звенели у меня в ушах как погребальный звон; они казались сном, но были отчётливы и гнетущи, как явь.

Солнце уже клонилось к закату, а я всё сидел на берегу, утоляя проснувшийся во мне зверский голод овсяной лепёшкой, когда увидел, как рыбачья лодка причаливает подле меня, и один из рыбаков вручил мне свёрток; в нём были письма из Женевы и одно от Клерваля, умолявшего меня приехать к нему. Он писал, что попусту тратит время там, где находится, что письма от друзей, которых он завёл в Лондоне, требуют его возвращения, дабы завершить начатые ими переговоры об его индийском предприятии. Он не мог более откладывать свой отъезд; но так как за поездкой в Лондон могло — и даже скорее, чем он теперь предполагал, — последовать более долгое путешествие, он умолял меня уделить ему столько своего общества, сколько я смогу выкроить. Посему он заклинал меня покинуть мой уединённый остров и встретиться с ним в Перте, чтобы вместе двинуться на юг. Это письмо отчасти вернуло меня к жизни, и я решил оставить свой остров по прошествии двух дней.

И всё же, прежде чем уехать, мне предстояло исполнить одно дело, о котором я содрогался и помыслить; я должен был упаковать свои химические приборы, а для этого войти в комнату, что была местом моего гнусного труда, и коснуться тех орудий, самый вид которых был мне тошнотворен. На следующее утро, с рассветом, я собрал в себе достаточно мужества и отпер дверь лаборатории. Останки недоделанного создания, которое я уничтожил, валялись разбросанными по полу, и мне почти казалось, будто я истерзал живую плоть человеческого существа. Я замер, чтобы собраться с духом, а затем вошёл в комнату. Дрожащей рукой я вынес приборы прочь, но подумал, что мне не следует оставлять останки моего труда, дабы не возбудить ужаса и подозрений у крестьян; а посему я сложил их в корзину вместе с изрядным количеством камней и, отставив её в сторону, решил в ту же ночь бросить их в море; тем временем я сидел на берегу, занятый чисткой и приведением в порядок своей химической утвари.

Ничто не могло быть полнее той перемены, что произошла в моих чувствах с той ночи, когда явился демон. Прежде я взирал на своё обещание с мрачным отчаянием, как на нечто, что, каковы бы ни были последствия, надлежит исполнить; но теперь я чувствовал, будто пелена спала с моих глаз и я впервые прозрел ясно. Мысль возобновить мои труды ни на миг не приходила мне на ум; слышанная угроза тяготила мои думы, но я не помышлял, что каким-либо добровольным своим поступком могу её предотвратить. В душе своей я решил, что создать другое существо, подобное первому мною сотворённому извергу, было бы поступком самого подлого и чудовищного эгоизма, и я изгнал из своего ума всякую мысль, что могла бы привести к иному выводу.

Между двумя и тремя часами ночи взошла луна; и тогда, погрузив свою корзину в маленький ялик, я отплыл мили на четыре от берега. Место было совершенно безлюдно; несколько лодок возвращались к суше, но я держался от них поодаль. Я чувствовал себя так, будто готовился совершить ужасное преступление, и с содроганием и тревогою избегал всякой встречи с себе подобными. В какой-то миг луна, прежде ясная, вдруг заволоклась плотным облаком, и я воспользовался этим мгновением мрака и бросил корзину в море; я вслушивался в булькающий звук её погружения, а затем отплыл прочь от того места. Небо затянулось тучами, но воздух был чист, хотя и студён от поднимавшегося северо-восточного ветра. Однако он освежал меня и наполнял столь приятными ощущениями, что я решил продлить своё пребывание на воде и, закрепив руль в неизменном положении, растянулся на дне лодки. Тучи скрыли луну, всё вокруг потонуло во мраке, и я слышал лишь плеск лодки, чей киль рассекал волны; этот ропот убаюкал меня, и вскоре я крепко уснул.

Не знаю, сколько времени я пробыл в таком положении, но, пробудившись, обнаружил, что солнце поднялось уже довольно высоко. Ветер крепчал, и волны то и дело грозили гибелью моему утлому челну. Я понял, что ветер был северо-восточный и, должно быть, отнёс меня далеко от берега, откуда я отчалил. Я попытался переменить курс, но вскоре убедился, что при новой такой попытке лодку тотчас захлестнёт водой. В подобном положении единственным моим средством было плыть по ветру. Признаюсь, мною овладели некие приступы ужаса. Компаса при мне не было, а с географией этой части света я был знаком столь скудно, что солнце приносило мне мало пользы. Меня могло унести в бескрайнюю Атлантику и обречь на все муки голода либо поглотить в неизмеримых водах, что ревели и бились вокруг меня. Я пробыл в море уже много часов и терпел муку жгучей жажды — предвестие иных моих страданий. Я взглянул на небеса, затянутые тучами, которые неслись перед ветром, лишь затем, чтобы уступить место другим; я взглянул на море: ему предстояло стать моей могилой. «Изверг, — вскричал я, — твоё дело уже свершилось!» Я думал об Элизабет, об отце, о Клервале — обо всех, оставленных мною, над кем чудовище могло насытить свои кровожадные и беспощадные страсти. Эта мысль повергла меня в раздумье столь безнадёжное и ужасающее, что даже теперь, когда занавес готов навсегда сомкнуться предо мною, я содрогаюсь, вспоминая о нём.

Так минуло несколько часов; но мало-помалу, по мере того как солнце склонялось к горизонту, ветер стих, обратившись в лёгкое дуновение, и на море улеглись буруны. Однако на смену им пришла тяжёлая зыбь; меня мутило, и я едва мог удержать руль, как вдруг увидел на юге полосу высокого берега.

Обессиленный усталостью и той ужасной неизвестностью, что терзала меня многие часы, я ощутил, как эта внезапная уверенность в спасении хлынула тёплой волной радости к моему сердцу, и слёзы брызнули из моих глаз.

Как переменчивы наши чувства и как странна эта цепкая любовь к жизни, что живёт в нас даже в избытке страданий! Из части своей одежды я соорудил ещё один парус и жадно направил свой путь к берегу. Он был диким и скалистым на вид, но по мере приближения я без труда различил следы возделанной земли. Я увидел суда близ берега и вдруг ощутил себя перенесённым обратно, в соседство с цивилизованным человеком. Я внимательно прослеживал извивы побережья и обрадовался колокольне, которая наконец показалась из-за небольшого мыса. Пребывая в состоянии крайнего изнеможения, я решил плыть прямо к городу как к месту, где легче всего мог раздобыть пропитание. По счастью, при мне были деньги. Обогнув мыс, я разглядел небольшой опрятный городок и удобную гавань, в которую и вошёл, а сердце моё колотилось от радости при мысли о нежданном избавлении.

Пока я был занят тем, что закреплял лодку и убирал паруса, к этому месту стеклось несколько человек. Мой вид, казалось, изрядно их удивил, но, вместо того чтобы предложить мне какую-либо помощь, они принялись перешёптываться и жестикулировать, что в иное время могло бы вызвать во мне лёгкое чувство тревоги. Теперь же я лишь заметил, что говорят они по-английски, и потому обратился к ним на этом языке. «Добрые друзья мои, — сказал я, — не будете ли вы столь любезны назвать мне имя этого города и сообщить, где я нахожусь?»

— Скоро сами узнаете, — отвечал человек с хриплым голосом. — Может статься, вы попали в место, которое придётся вам не очень-то по вкусу, но, уж поверьте, о жилье вашем вас спрашивать не станут.

Я был крайне удивлён, получив столь грубый ответ от незнакомца, и вдобавок смутился, приметив хмурые и злобные лица его товарищей. «Отчего вы отвечаете мне так резко? — возразил я. — Право, не в обычае англичан встречать чужеземцев столь негостеприимно».

— Не знаю, — сказал человек, — каковы там обычаи у англичан, но у ирландцев в обычае ненавидеть злодеев.

Пока длился этот странный разговор, я заметил, что толпа быстро растёт. На лицах было написано смешение любопытства и гнева, что раздражало меня и в некоторой степени встревожило. Я спросил дорогу к постоялому двору, но никто не ответил. Тогда я двинулся вперёд, и из толпы, что следовала за мной и обступала меня, поднялся ропот, как вдруг какой-то человек неприятной наружности, подойдя, тронул меня за плечо и сказал: «Пойдёмте, сударь, вам придётся последовать за мной к господину Кирвину и дать отчёт о себе».

— Кто такой господин Кирвин? Отчего я должен давать о себе отчёт? Разве это не свободная страна?

— Да, сударь, довольно свободная для честных людей. Господин Кирвин — судья, и вам предстоит дать отчёт о смерти джентльмена, которого прошлой ночью нашли здесь убитым.

Этот ответ поразил меня, но я тотчас овладел собою. Я был невиновен — это легко было доказать; посему я молча последовал за своим провожатым, и меня привели в один из лучших домов города. Я готов был рухнуть от усталости и голода, но, окружённый толпою, счёл благоразумным собрать все свои силы, дабы никакая телесная немощь не была истолкована как страх или сознание вины. Как мало я тогда предвидел бедствие, которому через несколько мгновений суждено было обрушиться на меня и потушить в ужасе и отчаянии всякий страх перед позором или смертью.

Здесь я должен остановиться, ибо мне потребуется всё моё мужество, чтобы вызвать в памяти воспоминание об ужасных событиях, о которых я собираюсь поведать во всех подробностях.