第38章 共38章

ГЛАВА XXXVIII — ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Читатель, я вышла за него замуж. Свадьба у нас была тихая: присутствовали лишь он да я, священник да причётник. Вернувшись из церкви, я прошла на кухню усадьбы, где Мэри стряпала обед, а Джон чистил ножи, и сказала:

— Мэри, нынче утром я обвенчалась с мистером Рочестером.

Экономка и её муж принадлежали к тому степенному, флегматичному разряду людей, которым в любую минуту можно без опаски сообщить самую поразительную новость, не рискуя, что тебе пронзят уши каким-нибудь пронзительным восклицанием, а следом оглушат потоком многословного изумления. Мэри и вправду подняла глаза и вправду уставилась на меня: ложка, которой она поливала жиром пару жарившихся на огне цыплят, минуты три висела недвижно в воздухе; на тот же срок и ножи Джона отдохнули от чистки; но Мэри, снова склонившись над жарким, промолвила только:

— Вот как, мисс? Ну надо же!

Немного погодя она прибавила:

— Видала я, как вы уходили с хозяином, да не знала, что вы к венцу пошли.

И снова принялась поливать цыплят. Джон же, когда я повернулась к нему, ухмылялся во весь рот.

— Я так Мэри и сказал, что оно к тому и идёт, — проговорил он. — Знал я, что мистер Эдвард (Джон был старый слуга и знавал своего хозяина ещё младшим сыном в доме, оттого частенько и звал его по имени)… знал я, что мистер Эдвард так и сделает; и что долго ждать не станет — тоже был уверен. И правильно поступил, сколько я понимаю. Желаю вам счастья, мисс!

И он учтиво дёрнул себя за вихор.

— Спасибо, Джон. Мистер Рочестер велел передать это тебе и Мэри.

Я вложила ему в руку пятифунтовый билет. И, не дожидаясь дальнейших слов, вышла из кухни. Проходя некоторое время спустя мимо двери этого святилища, я уловила слова:

— С ней-то ему, поди, лучше будет, чем со всеми теми знатными барынями.

И ещё:

— Хоть она и не из самых пригожих, а вовсе не дурна и уж больно добра нравом; а в его-то глазах она прямо красавица — это всякий видит.

Я тотчас написала в Мур-Хаус и в Кембридж, извещая о том, что совершила, и подробно объясняя, почему поступила именно так. Диана и Мэри одобрили этот шаг без малейших оговорок. Диана объявила, что даст мне лишь срок опомниться после медового месяца, а затем приедет меня навестить.

— Пусть лучше не дожидается этого срока, Джейн, — сказал мистер Рочестер, когда я прочла ему её письмо, — не то опоздает: ведь наш медовый месяц будет сиять всю нашу жизнь, и лучи его померкнут лишь над твоей могилой или над моей.

Как принял эту новость Сент-Джон, я не знаю: на письмо, в котором я о ней сообщала, он так и не ответил. Однако полгода спустя он написал мне, не упоминая, впрочем, ни имени мистера Рочестера, ни моего замужества. Письмо было спокойное и, хоть и очень серьёзное, доброе. С тех пор он поддерживал со мною ровную, хотя и не частую переписку: он надеется, что я счастлива, и уповает, что я не из тех, кто живёт в мире без Бога и печётся лишь о земном.

Ты ведь не совсем забыл маленькую Адель, читатель? Я — нет; вскоре я испросила и получила у мистера Рочестера позволение съездить и повидать её в пансионе, куда он её поместил. Её безумная радость при виде меня глубоко меня тронула. Она была бледна и худа: она сказала, что несчастлива. Я убедилась, что порядки в заведении слишком строги, а курс наук чересчур суров для девочки её лет: я забрала её к себе. Я собиралась вновь сделаться её гувернанткой, но скоро поняла, что это невозможно: моё время и заботы требовались теперь другому — они все нужны были моему мужу. И вот я подыскала пансион, устроенный по более мягким правилам и настолько близкий, чтобы я могла часто навещать её, а иногда и брать домой. Я позаботилась о том, чтобы она никогда не знала нужды ни в чём, что могло послужить её благополучию: она скоро обжилась на новом месте, стала там очень счастлива и делала недурные успехи в учении. Когда она подросла, здоровое английское воспитание в немалой мере исправило её французские недостатки; и, когда она окончила пансион, я нашла в ней приятную и услужливую подругу: послушную, добронравную и с твёрдыми правилами. Своим благодарным вниманием ко мне и моим близким она давно уже с лихвою отплатила за всякую малую доброту, какую мне когда-либо доводилось ей оказывать.

Мой рассказ близится к концу: ещё одно слово о том, что я узнала о супружеской жизни, да беглый взгляд на судьбы тех, чьи имена чаще всего мелькали в этом повествовании, — и я закончу.

Вот уже десять лет, как я замужем. Я знаю, что значит жить всецело для того и с тем, что дороже всего на свете. Я почитаю себя счастливейшей из смертных — счастливой сверх всякого выражения, ибо я — жизнь моего мужа столь же полно, сколь он — моя. Ни одна женщина не была ближе своему избраннику, чем я: никогда никто не был так безраздельно костью от кости его и плотью от плоти его. Мне не бывает утомительно общество моего Эдварда, а ему — моё, не более чем нам обоим утомительно биение сердца, стучащего у каждого в своей груди; оттого мы всегда вместе. Быть вместе для нас — значит быть в одно и то же время свободными, как в одиночестве, и весёлыми, как в обществе. Мы, кажется, беседуем целыми днями напролёт: беседовать друг с другом для нас — лишь более живое и слышное размышление вслух. Всё моё доверие отдано ему, всё его доверие посвящено мне; мы совершенно подходим друг другу по нраву — и полное согласие тому итог.

Первые два года нашего союза мистер Рочестер оставался слепым; быть может, именно это обстоятельство и сблизило нас так тесно, связало так неразрывно: ведь тогда я была его зрением, как и поныне остаюсь его правой рукою. В буквальном смысле я была (как он часто меня называл) зеницей его ока. Он видел природу, видел книги моими глазами; и я никогда не уставала глядеть ради него и облекать в слова всё, что являли поле, дерево, город, река, облако, солнечный луч, — весь простиравшийся перед нами пейзаж, погоду вокруг нас, — запечатлевая звуком в его слухе то, чего свет уже не мог отпечатать в его глазах. Никогда не уставала я читать ему; никогда не уставала вести его туда, куда он желал, и делать для него то, что он хотел. И в этом служении была радость, самая полная, самая изысканная, пусть и печальная, — оттого что он принимал эти услуги без мучительного стыда и гнетущего унижения. Он любил меня так истинно, что не ведал колебаний, пользуясь моею помощью: он чувствовал, что я люблю его так нежно, что оказывать ему эту помощь — значит исполнять мои самые заветные желания.

Однажды утром, на исходе этих двух лет, когда я писала письмо под его диктовку, он подошёл, склонился надо мною и сказал:

— Джейн, нет ли на шее у тебя блестящего украшения?

На мне была золотая цепочка от часов; я ответила:

— Есть.

— А платье на тебе бледно-голубое?

Так оно и было. Тогда он поведал мне, что вот уже некоторое время ему чудится, будто мгла, застилавшая один глаз, редеет; и что теперь он в этом уверился.

Мы с ним отправились в Лондон. Он воспользовался советом знаменитого окулиста и в конце концов вернул себе зрение в этом одном глазу. Видит он и теперь не очень отчётливо: не может ни много читать, ни много писать; но находит дорогу, не ведомый за руку: небо больше не пусто для него, а земля — не бездна. Когда ему на руки положили его первенца, он смог разглядеть, что мальчик унаследовал его собственные глаза, какими те были когда-то, — большие, блестящие и чёрные. И тогда он снова, с полным сердцем, признал, что Господь растворил суд милосердием.

Итак, мы с моим Эдвардом счастливы; и тем более, что и те, кого мы любим всего сильнее, тоже счастливы. Диана и Мэри Риверс обе замужем: попеременно, раз в год, они приезжают навестить нас, а мы едем навестить их. Муж Дианы — капитан флота, доблестный офицер и достойный человек. Муж Мэри — священник, товарищ её брата по колледжу, по своим познаниям и правилам вполне достойный этого союза. И капитан Фицджеймс, и мистер Уортон любят своих жён и любимы ими.

Что до Сент-Джона Риверса, то он покинул Англию: он уехал в Индию. Он вступил на путь, который сам себе наметил, и следует им доныне. Не бывало ещё более непреклонного, неутомимого первопроходца, что трудился бы средь скал и опасностей. Твёрдый, верный и преданный, исполненный энергии, рвения и правды, он трудится ради рода человеческого; он расчищает людям мучительную дорогу к совершенствованию; он, как исполин, рушит предрассудки веры и касты, что ей преграждают путь. Быть может, он суров; быть может, взыскателен; быть может, всё ещё честолюбив; но это суровость воина Верное Сердце, что оберегает свой караван пилигримов от натиска Аполлиона. Это взыскательность апостола, глаголющего лишь от имени Христа, когда он говорит: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною». Это честолюбие высокого владычного духа, что стремится занять место в первом ряду искупленных от земли — тех, что стоят непорочны пред престолом Божиим, что разделяют последние великие победы Агнца, что призваны, и избраны, и верны.

Сент-Джон не женат: он и не женится теперь никогда. Доселе он сам справлялся со своим трудом, и труд этот близится к завершению: его славное солнце спешит к закату. Последнее письмо, полученное мною от него, исторгло из моих глаз человеческие слёзы и вместе с тем наполнило моё сердце божественной радостью: он предвкушал свою верную награду, свой нетленный венец. Я знаю, что в следующий раз мне напишет рука незнакомца, чтобы сказать, что добрый и верный раб наконец призван в радость Господина своего. И к чему тут плакать? Никакой страх смерти не омрачит последнего часа Сент-Джона: ум его будет ясен, сердце — бесстрашно, надежда — верна, вера — непоколебима. Порукою тому его собственные слова:

— Господин мой, — говорит он, — предуведомил меня. Изо дня в день Он всё явственнее возвещает: «Ей, гряду скоро!» — и час от часу я всё пламеннее откликаюсь: «Аминь. Ей, гряди, Господи Иисусе!»