Толстой чуть не стрелялся с Тургеневым: изнанка литературных войн, о которой молчат в школе

Май 1861 года. Дом Фета, тихий вечер, чай, разговоры о литературе. И вдруг — крик. Толстой вскакивает. Тургенев побледнел. Речь якобы шла о благотворительности — дочь Тургенева чинила бельё для бедных, и Толстой съязвил насчёт показной добродетели. Тургенев вспыхнул, обозвал его наглецом. Дело чуть не дошло до пистолетов: секунданты уже почти назначены, письма с вызовом написаны.

Стрелялись бы — не было бы ни «Войны и мира», ни «Отцов и детей» в привычном нам виде. Двое мужчин чудом не пристрелили друг друга из-за детского белья для сирот. После этого случая они не разговаривали семнадцать лет. Семнадцать! Помирились только в 1878-м, когда Толстой первым написал письмо с извинениями — уже немолодой, уже переживший духовный перелом. Тургенев ответил со слезами, буквально. В школе про это не рассказывают: неудобно как-то, два столпа русской словесности — и чуть не в морду друг другу.

А теперь вопрос на засыпку: думаете, это единичный случай? Нет. Литературный мир — это террариум с претензией на изящную словесность.

Возьмём Набокова. Человек, который с наслаждением, буквально смакуя каждое слово, разносил Достоевского по бумаге на лекциях в американских университетах. «Третьеразрядный писатель», «дешёвый сенсационализм», «журналист, притворяющийся пророком» — и это ещё мягкие формулировки. Набоков считал Достоевского истеричным моралистом, который вместо психологии подсовывает читателю мелодраму с надрывом. Причём делал это публично, перед студентами, годами. Он же походя разносил Фолкнера («региональный писака»), Хемингуэя («книги для мальчиков») и Паунда — список внушительный. Гений с острым языком редко бывает добрым коллегой.

Короткая пауза. Потому что дальше будет ещё веселее.

Хемингуэй и Фолкнер. Два столпа американской прозы, два нобелевских лауреата, и оба — как коты на одной территории. Фолкнер как-то бросил: Хемингуэй, мол, никогда не рисковал, никогда не пользовался словом, которое заставило бы читателя лезть в словарь. Удар под дых, тонкий, интеллигентный. Хемингуэй не остался в долгу и вмазал прямо: «Бедный Фолкнер. Он действительно думает, что большие чувства выражаются большими словами? Я знаю все длинные слова, которые он знает, только я знаю ещё и более короткие — и лучше». Занавес.

Про Марка Твена и Джейн Остин вообще отдельная песня — с той лишь разницей, что тут ненависть была строго односторонней и без шанса на ответ (Остин к тому моменту уже полвека как лежала в земле). Твен писал буквально следующее: каждый раз, когда он читает «Гордость и предубеждение», ему хочется выкопать её из могилы и отдубасить собственной берцовой костью. Не метафора ради красного словца — прямая цитата. Библиотеку, где нет книг Остин, он называл хорошей библиотекой, даже если в ней вообще нет других книг.

Но главный чемпион литературных войн двадцатого века — это, конечно, дуэт Гор Видал против Трумена Капоте. Тут не спор о стиле — тут личная, зоологическая, десятилетиями тлеющая ненависть. Видал называл Капоте «лгуном высшего класса». Капоте в ответ распускал слухи, что Видала выгнали из Белого дома за пьяную выходку. Дошло до суда: Капоте заявил в интервью, что видел, как Видала буквально вышвыривают из дома Кеннеди — история была выдумана от начала до конца, и Видал подал иск за клевету. Капоте пришлось публично извиняться и платить компенсацию. Спустя годы, узнав о смерти Капоте, Видал произнёс фразу, которая вошла в историю злого остроумия: «Хороший карьерный шаг».

Темнота.

А была ещё сцена, которую до сих пор пересказывают на журфаках как анекдот про профессиональную этику: в 1971 году на шоу Дика Кавалье в прямом эфире Норман Мейлер, вроде бы разозлённый очередной рецензией, попросту боднул Гора Видала головой прямо перед выходом на сцену. Видал вышел к камерам с каменным лицом и выдал коронную фразу: «Слова, как всегда, изменили Норману Мейлеру». Зал взорвался. Мейлер сидел красный, как варёный рак.

Возникает закономерный вопрос: почему они вообще так друг друга ненавидели? Ответ банальнее, чем хотелось бы. Писатели конкурируют за одних и тех же читателей, за одни и те же премии, за место на одной и той же книжной полке в вечности. А ещё они — люди с непомерным самолюбием, привыкшие, что их слово последнее. Поставьте рядом двух гениев с одинаково раздутым эго — и рано или поздно кто-то кого-то боднёт, в прямом или переносном смысле.

И вот что забавно: спустя сто, сто пятьдесят лет мы читаем их книги в одном учебнике, на соседних страницах, как будто они всю жизнь дружили и пили чай по вечерам. А они, окажись рядом сейчас, скорее всего снова бы сцепились — за место в программе, за формулировку в предисловии, за то, кого первым назовут классиком. Литература — не тихая гавань. Это ринг, просто с гораздо более изящными оскорблениями.