Разоблачение: почему Сатана — самый честный персонаж мировой литературы

Спросите любого верующего, кто такой Сатана. Получите готовый ответ: Враг рода человеческого. Отец лжи. Воплощение зла. Теперь спросите серьёзного читателя, кто написал самых запоминающихся персонажей мировой классики — и вот тут начнётся интересное.

Потому что Сатана — везде. В «Потерянном рае» Мильтона он настолько харизматичен, что читатель невольно ему сочувствует — смущённо, почти виновато, но сочувствует. В «Мастере и Маргарите» Воланд — единственный, кто говорит правду в городе лжецов. У Гёте Мефистофель умнее всех в комнате и прекрасно это знает. И вот вопрос, который церковники предпочитают не задавать: а что если великие авторы делали это намеренно?

**Мильтон: как написать оправдание Бога и случайно сделать дьявола героем**

Джон Мильтон написал «Потерянный рай» в 1667 году, будучи полностью слепым — диктовал дочерям, в буквальном смысле. Хотел оправдать пути Господни перед людьми; написано прямо в предисловии, никакой двусмысленности. И что же получилось? Бог у него — небесный бюрократ; велеречивый, самодовольный, заранее знающий исход любого события и всё равно требующий от подчинённых свободной воли. Ангелы — послушные клерки с крыльями. А Сатана встаёт с горящего озера и произносит: «Лучше царствовать в аду, чем прислуживать в раю.» Читатель рукоплещет. Церковь нервно кашляет.

Уильям Блейк это заметил первым. Написал прямо и без дипломатии: Мильтон был на стороне дьявола, сам того не ведая. Невольный сатанист — вот что получилось у богобоязненного пуританина, писавшего в назидание потомству.

**Романтики: когда бунт перестал быть грехом и стал эстетикой**

XIX век. Байрон. Тут предисловия излишни. Байроновский герой — это Сатана, переодетый в смертного: Манфред, Каин, Чайльд Гарольд — все несут одну формулу: гордость, отчуждение, бунт против несправедливого космического порядка. Публика сходила с ума. Молодые люди в чёрном смотрели в сторону и страдали — первая массовая субкультура в истории, если разобраться. Готы XIX века, только без синтезаторов. Бодлер пошёл ещё дальше: «Цветы зла» посвящены... угадайте кому. «О, Сатана, сжалься над долгой моей нищетой!» — это не эпатаж ради эпатажа. Бодлер воспринимал Дьявола как покровителя отверженных художников, изгоев, тех, кого мир отказывается понимать. Странно? Ничуть. Логично, если подумать без предубеждения.

**Воланд, или единственная правда в маске зла**

Булгаков. Рукопись пролежала в ящике тридцать с лишним лет — и когда её наконец напечатали в 1967-м, советские читатели немедленно влюбились в персонажа, которого по всем канонам должны были ненавидеть. Воланд не злодей. Он — аудитор реальности; приезжает в Москву, смотрит на людей и констатирует: люди как люди, только квартирный вопрос испортил. Он видит насквозь — жадность, трусость, большую и мелкую ложь. Наказывает жадных, трусов; делает ровно то, что должна делать справедливость. А в романе больше некому: советские органы заняты другим, церковь запрещена, Бог молчит — как обычно, впрочем. Кто в итоге защищает Мастера, кто дарует покой? Не Господь. Воланд. Булгаков был человеком религиозным — это известно достаточно хорошо. И при этом написал именно такой роман. Может, это и есть самое честное богословие из возможных; честнее официального — во всяком случае.

**Настоящий сатанизм: меньше козлов, больше Ницше**

Здесь надо остановиться и разобраться с терминами, потому что большинство путают три совершенно разные вещи. Теистический сатанизм — реальное поклонение Сатане как существу: редкий, маргинальный, откровенно скучный. А вот ЛаВей и его «Сатанинская Библия» 1969 года — другое. Антон Шандор ЛаВей, бывший органист цирка и фотограф полицейских происшествий, основал Церковь Сатаны в Сан-Франциско и написал книгу, которая на девяносто процентов состоит из переработанного Ницше, Айн Рэнд и Менкена. Сатана тут метафора индивидуализма, никакого буквального чёрта. Радикальный атеизм в чёрных одеждах. Ещё есть The Satanic Temple, 2013 год основания: формально религиозная организация, фактически правозащитная, судится с американскими штатами за отделение церкви от государства, выигрывает дела. Никакой мистики. Всё это — литература, философия, символ.

**Чего на самом деле боятся те, кто боится этого слова**

Паника вокруг слова «сатанизм» всегда статистически совпадала с социальными кризисами. Средневековые процессы над ведьмами: чума, экономический коллапс. Американская «сатаническая паника» 1980-х — массовый невроз на фоне культурных трансформаций, расследования, приговоры людям, которые ни в чём не были виноваты. Ни одного доказанного случая ритуального убийства — это исторический факт. Дело было не в Сатане; дело было в страхе перед другим, перед переменами, перед собственной тенью. Литература это знала всегда. Мильтон сделал из Сатаны бунтаря, потому что сам был бунтарём — республиканцем, врагом монархии, человеком, едва не угодившим на эшафот после реставрации. Булгаков сделал Воланда справедливым, потому что справедливость в его эпоху существовала исключительно в сказках. Сатана в литературе — всегда зеркало: смотришь в него и видишь не чёрта, а собственный страх перед свободой.

Самые честные персонажи мировой литературы — те, кого принято называть злодеями. Сатана у Мильтона не лжёт: говорит именно то, что думает. Воланд не притворяется: он такой, каков есть, без фасада. Мефистофель формулирует прямо: «Я часть той силы, которая вечно хочет зла и вечно совершает благо.» А добропорядочные персонажи? Те врут — себе, другим, Богу.

Может, именно поэтому читатель всегда запоминает не ангелов. Свобода страшнее огня. И может, именно поэтому сатанизм в литературе живёт уже четыре столетия — а официальные оправдания небесного бюрократа давно никто не перечитывает добровольно.