Последний кадр

Артём двигался так, будто гравитация была для него лишь рекомендацией, необязательной к исполнению. Лена снимала танцоров пятнадцать лет, работала с лучшими, но этот мужчина заставлял её забывать нажимать на кнопку. Она просто смотрела, открыв рот.

— Давай ещё раз этот прыжок, — попросила она, откашлявшись.

Он взлетел — и завис в воздухе на невозможно долгое мгновение, бросая вызов физике. Мышцы под обнажённым торсом перекатывались, как волны, как живая скульптура Микеланджело. Затвор щёлкнул идеально, поймав момент максимального напряжения.

— Теперь медленнее, — она подошла ближе, чувствуя, как пересыхает во рту. — Покажи мне не силу. Покажи уязвимость. Это сложнее акробатики.

Он замер. Посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило её сердце пропустить удар.

— Это сложнее.

— Я знаю. Поэтому прошу.

Музыка сменилась на что-то тягучее, минорное, рвущее душу. Артём начал двигаться иначе — плавно, почти болезненно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Каждый жест — признание, каждый поворот — исповедь. Он танцевал своё одиночество, свою усталость, свои страхи.

Лена снимала, не дыша, забыв обо всём. Её палец нажимал на кнопку автоматически, тело работало само. Разум отключился.

В какой-то момент он оказался прямо перед ней — так близко, что камера упёрлась в его грудь. Она чувствовала жар его тела сквозь ткань своей блузки. Его запах — пот, усилие, что-то мускусное, мужское.

— Сними, — его голос низкий, хриплый от танца и чего-то ещё.

— Ты мешаешь мне работать, — она не отступила, подняла подбородок.

— Я хочу мешать.

Его ладонь накрыла её руку с камерой. Медленно опустила вниз. Их глаза встретились — его тёмные, горящие, её — расширенные от неожиданности и чего-то ещё.

— Лена, — он произнёс её имя как молитву, как заклинание.

Она должна была отступить. Профессиональная этика, съёмка для крупного журнала, её репутация, его контракт. Всё это промелькнуло в голове и тут же испарилось, когда его губы коснулись её.

Поцелуй был как его танец — сначала мягкий, исследующий, потом всё более страстный, захватывающий. Она растворялась в нём, теряла себя.

Он поднял её на руки — легко, будто она ничего не весила — и закружил по студии. Она засмеялась в его губы, и он проглотил этот смех, сделал своим.

Они опустились на пол, на разбросанные реквизитные ткани — шёлк, бархат, хлопок. Его тело над ней — произведение искусства, живая скульптура, идеальные пропорции. Она провела ладонями по его плечам, спине, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Художник, изучающий своё полотно.

— Ты невозможный, — прошептала она.

— Ты тоже.

Он склонился к ней, и всё остальное перестало существовать. Были только его руки, его губы, его тело, движущееся с той же грацией, что и в танце. Каждое прикосновение — как па, каждый вздох — как нота.

Они любили друг друга долго — медленно, потом быстрее, потом снова медленно, как музыка, как танец. Свет софитов падал на их переплетённые тела, превращая их в живую инсталляцию, в искусство без рамок.

Когда всё закончилось, они лежали среди разбросанных тканей, тяжело дыша. Студия была разгромлена: свет сбит, драпировки смяты, камера забыта где-то в углу.

— Съёмка провалена, — сказала Лена, глядя в потолок.

— Неправда, — Артём потянулся к её камере, показал последний кадр на экране.

Он — в движении, мышцы напряжены. Она — в фокусе на заднем плане, её лицо. Момент прямо перед поцелуем. Его глаза, полные желания. Её — полные изумления.

— Вот твоя обложка, — сказал он.

Она смотрела на снимок: два человека за секунду до того, как их миры столкнулись. Электричество, застывшее во времени.

— Журнал такое не возьмёт. Слишком... интимно.

— Тогда это будет наше, — он поцеловал её плечо, где блузка сползла, обнажив кожу.

— Нам нужна пересъёмка, — она улыбнулась.

— Обязательно, — его рука скользнула по её талии, притягивая ближе. — Прямо сейчас.

Она засмеялась и позволила ему снова увлечь её в танец — другой танец, без камеры, без зрителей, только для них двоих.