Петрарка: человек, который 21 год писал стихи женщине, ни разу толком с ней не заговорив

6 апреля 1327 года. Церковь Святой Клары в Авиньоне. Молодой священнослужитель по имени Франческо видит женщину — и пропадает. Насмерть. На всю оставшуюся жизнь. Так, по крайней мере, он сам потом расскажет — в стихах, в письмах, в трактатах, где будет копаться в этой ране десятилетиями, будто в занозе, которую нарочно не вынимает.

Сегодня Франческо Петрарке исполнилось бы 722 года. Дата не круглая, зато повод отличный: вспомнить человека, который изобрёл несчастную любовь как литературный жанр, придумал термин «тёмные века» и умудрился прославиться совсем не тем произведением, которое считал своим главным трудом. Ирония в чистом виде. Такая, что хоть в учебники вставляй — впрочем, её туда и вставили.

Родился он 20 июля 1304 года в Ареццо — не во Флоренции, хотя все его туда мысленно прописывают. Дело в политике: отец, флорентийский нотариус, был изгнан из родного города вместе с Данте примерно в одно время, по похожим обвинениям. Семья моталась по Италии, потом осела в Авиньоне, куда как раз переехал папский двор. Отец хотел из сына юриста. Сын хотел читать Цицерона. Отец один раз, если верить легенде, застал мальчика за чтением классиков вместо юридических трактатов и швырнул книги в огонь. Потом, правда, одну — «Энеиду» — выхватил обратно, не выдержал детских слёз. Трогательная сцена. Заодно и пророческая: именно латинская классика, а не юриспруденция, определила всю дальнейшую жизнь Франческо.

Правоведение он всё-таки доучил. И бросил в тот же день, как получил возможность. Вместо судебной практики — низший церковный сан, дающий доход без обязательства служить каждый день у алтаря; должность, которую сегодня назвали бы синекурой. По сути, Петрарка выбил себе государственную стипендию на то, чтобы читать книги и путешествовать. Гениально, если вдуматься. Позавидовать можно.

Вот тут появляется Лаура. Кто она была на самом деле — до сих пор спорят; возможно, замужняя дама из авиньонского семейства де Сад (да, тех самых, предки маркиза), возможно — литературная фикция, слепленная из тоски и амбиции молодого поэта. Сам Петрарка настаивал: реальная женщина, вживую видел, просто ни разу и словом с ней толком не перемолвился. Двадцать один год он писал ей сонеты. После её смерти от чумы в 1348-м — продолжил ещё больше десяти лет, обращаясь уже к призраку. Итог — «Canzoniere», сборник из 366 стихотворений, ставший, без преувеличения, учебником для всей последующей европейской любовной лирики. Шекспир учился по нему. Пушкин через переводчиков — тоже, хоть и опосредованно.

Стоп. А теперь — то, что сам Петрарка считал своим шедевром. Не «Canzoniere». Совсем другое.

Эпическая поэма «Africa», написанная на латыни, про Сципиона Африканского и Вторую Пуническую войну. Гигантский труд, задуманный как возрождение античного эпоса — новая «Энеида» для новой эпохи. Именно за неё, а вовсе не за стишки на «вульгарном» итальянском, его в 1341 году короновали лавровым венком на Капитолийском холме в Риме — честь, которой со времён Античности никто не удостаивался. Церемония с претензией на возрождение древнеримской традиции, устроенная почти с нуля, потому что никто толком не помнил, как это делалось. Петрарка сам придумывал ритуал по обрывкам сведений. Сегодня «Africa» читают в основном специалисты по истории литературы. А сонеты о Лауре, которые автор считал баловством для широкой публики, — до сих пор переиздают, переводят, цитируют на свадьбах. Вот и суди после этого о собственном таланте.

Он же, кстати, изобрёл словосочетание «тёмные века». Не в смысле мрачной готики со свечами — хотя свечей в его кабинете хватало. Петрарка первым додумался разделить историю на периоды: сияющая Античность, потом провал, темнота, невежество — и вот теперь, наконец, свет возвращается, начинается новое время. Схема примитивная, историки давно её раскритиковали за несправедливость к Средневековью. Но термин прижился на семьсот с лишним лет. Не любой публицист может похвастаться таким долгожителем среди собственных фраз.

Ещё деталь, которую обожают преподаватели литературы: восхождение на гору Ванту в 1336 году. Петрарка забрался на вершину не по делу, не по паломничеству, не торговли ради — просто ради вида сверху. Историки культуры любят называть это первым в истории случаем туризма как такового, актом чистого любопытства к миру ради самого мира. Наверху он открыл «Исповедь» Августина и наткнулся на строчку про то, что люди восхищаются горами, реками, морем, звёздами — и забывают о собственной душе. Устыдился. Спустился в молчании. Кто-то видит в этом эпизоде рождение современного человека — любопытного, рефлексирующего, немного невротичного. Кто-то — просто красиво срежиссированную байку для писем друзьям. Правда где-то рядом, но найти её сложно: письмо, описывающее восхождение, он написал спустя годы после события, подгоняя факты под мораль.

Был у него и внутренний раскол, зафиксированный в диалоге «Secretum» («Моя тайна») — воображаемый разговор с тем же Августином, где святой отчитывает поэта за тщеславие, за нежелание бросить любовь к Лауре, за жажду литературной славы. Петрарка написал этот текст не для публикации — для себя, спрятал в стол, и трактат увидел свет только после смерти автора. Редкий случай средневекового человека, который вёл письменную психотерапию сам с собой, причём делал это талантливо, с драматургией и настоящим внутренним конфликтом, а не благочестивым самобичеванием ради формы.

При всём этом гуманистическом пафосе жил он вполне земной жизнью: имел двух внебрачных детей от неизвестной женщины (и признал обоих официально, что для церковного лица было смелым шагом), дружил с Боккаччо, вёл переписку буквально со всей просвещённой Европой и коллекционировал античные рукописи с азартом, с каким сегодня охотятся за редкими винтажными пластинками. Найдя письма Цицерона в Вероне, он был счастлив, кажется, больше, чем от лаврового венка.

Что в итоге. Человек хотел прославиться латинским эпосом о римском полководце — прославился итальянскими стишками про женщину, с которой едва обменялся парой фраз. Придумал термин, разделивший историю на до и после, — и сам стал этим «после». Взобрался на гору просто чтобы посмотреть вдаль — и этим жестом, возможно, ближе всех своих современников подошёл к тому, что мы сегодня называем современным сознанием. 722 года прошло. А урок всё тот же: то, что кажется тебе главным трудом жизни, редко оказывается тем, ради чего тебя вспомнят.