Осторожно, книга: зачем на классику лепят стикеры, как на сигаретах

Представьте: открываете «Войну и мир» — а там жёлтая наклейка «18+». Не шутка. Не пародия книжного блогера. Реальность российских магазинов с 2012 года, когда заработал закон 436-ФЗ о защите детей от вредной информации.

Толстой курит на страницах — значит, детям нельзя. Пушкинская дуэль — насилие, туда же. Даже сказки не спаслись: некоторые издания «Курочки Рябы» получили пометку из-за сцены с разбитым яйцом, которую формально можно трактовать как насилие над домашним животным. Абсурд? Ещё какой. Но абсурд системный, а не случайный.

Теперь перенесёмся через океан. Там своя история, и называется она trigger warning — предупреждение о триггере. Идея простая: перед текстом, фильмом или лекцией ставится метка «осторожно, здесь может быть изнасилование / суицид / расизм», чтобы человек с травмой мог подготовиться или пропустить. Звучит гуманно. И, казалось бы, кто будет спорить с заботой о людях с ПТСР?

А вот в Колумбийском университете в 2015 году спорили. Причём не о чём-нибудь, а об Овидии. Группа студентов написала колонку в университетской газете, требуя предупреждать перед чтением «Метаморфоз» — там, мол, сцены сексуального насилия травмируют. Занятно, что самого Овидия за похожую тему — трактат «Искусство любви» — сослал император Август ещё в 8 году нашей эры. Две тысячи лет прошло, а претензии к автору по сути те же самые. Только вместо ссылки в Причерноморье теперь предлагают жёлтую наклейку на обложку.

В 2014-м похожая история разгорелась в Университете Санта-Барбары: студенческий сенат принял резолюцию, требующую предупреждений перед курсовыми материалами, где встречаются темы насилия, расизма, гомофобии. Профессора возмутились: как, скажите, преподавать «Лолиту» Набокова с плашкой «осторожно, педофилия», если весь роман — это медленное, мучительное разоблачение обаятельного монстра изнутри его же головы? Убери элемент шока — и весь замысел рассыпается.

Дальше — смешнее. В сети гуляла (и до сих пор гуляет) сатирическая версия content warnings для «Великого Гэтсби»: «осторожно — алкоголизм, классизм, вождение в нетрезвом виде, супружеская измена, буллинг, смерть». По сути — пересказ всего сюжета одним списком тегов. Шутка, конечно. Но шутка, которая попадает в нерв: если предупреждать обо всём, что может задеть, придётся предупреждать вообще обо всей мировой литературе. Она вся про боль. Иначе зачем её вообще писать.

А вот что не шутка — переиздание сказок Роальда Даля в 2023 году. Издательство Puffin наняло редакторов чувствительности (sensitivity readers) и вычистило из текстов слова «толстый», «уродливый», убрало упоминания цвета кожи персонажей, смягчило шутки про внешность. Салман Рушди, сам переживший фетву за «Сатанинские стихи», назвал это «абсурдной цензурой» и напомнил: Даль был колючим, местами злым писателем, и в этом весь фокус — его книги работали именно потому, что не были причёсаны.

Марк Твен пострадал раньше и жёстче. В 2011 году американское издательство NewSouth Books выпустило «Приключения Гекльберри Финна» без расового оскорбления, которое встречается в оригинале больше двухсот раз — редактор Алан Гриббен заменил его словом «раб». Замысел понятен: слово болезненное, преподавать роман в школах стало неудобно. Но вместе со словом из текста исчезла и часть смысла — потому что весь роман как раз и построен на том, как юный подросток преодолевает расистский язык своей эпохи, растёт человечнее той системы, в которой вырос. Вычеркни слово — и подвиг Гека читается уже не так остро.

Есть и научная сторона вопроса, не только эмоциональная. Метаанализ 2019 года, который провели психологи Кембриджа и других университетов (руководитель — Виктория Бридгленд), объединил результаты полутора десятков экспериментов. Вывод неприятный для сторонников триггер-ворнингов: предупреждения почти не снижают тревожность у людей с травматичным опытом, а иногда даже слегка её повышают — потому что человек начинает заранее накручивать себя в ожидании травмирующего материала.

Тишина.

Стоит на секунду задуматься над этим выводом, потому что он бьёт по обеим сторонам спора сразу. Сторонники маркировки теряют главный аргумент — «это же ради психического здоровья». Противники маркировки получают повод сказать: literature is supposed to hurt, и это не цинизм, а сама природа искусства.

Прокуратура, суд, экспертиза — этого в истории литературы хватало и без всяких стикеров. «Улисса» Джойса судили в США за непристойность в 1921-м. «Любовника леди Чаттерлей» Лоуренса запрещали в Британии до 1960-го. Даже безобидная с виду детективная классика Агаты Кристи выходила под названием, содержащим расовое оскорбление, — переименовали только в сороковые. Цензура никогда не исчезала, она просто меняла костюм: то религиозный, то политический, то — вот теперь — терапевтический.

И вот в чём фокус: забота о читателе и контроль над читателем неотличимы снаружи. Оба надевают одну и ту же маску добрых намерений. Разница проявляется только в одном вопросе — кто решает, что тебе можно прочитать без подготовки, а что нет. Если ответ «ты сам» — это забота. Если ответ «кто-то за тебя» — это цензура, сколько бы гуманных слов ни было написано на этикетке.

Литература без риска — это уже не литература, а список безопасных активностей вроде вязания. Хотите, чтобы книга ничем не задевала? Тогда не читайте книги — читайте инструкцию к микроволновке. Там точно никто никого не оскорбит.