Он боялся сойти с ума, как мать — и написал об этом лучшую прозу Японии

Акутагава Рюноскэ прожил тридцать пять лет. Написал около полутора сотен рассказов. Покончил с собой в ночь на 24 июля 1927 года — принял летальную дозу веронала и лёг умирать. В предсмертной записке использовал выражение «смутная тревога» (漠然たる不安). Не «невыносимая боль», не «отчаяние» — просто смутная. Как будто даже на пороге смерти не мог позволить себе ничего однозначного.

Сегодня ему исполнилось бы 134 года. Хорошее число — немного громоздкое, как его лучшие предложения.

Начнём с матери. Куда деваться — с неё всё и началось. Когда Рюноскэ было два года, Фуку Акутагава сошла с ума. Причём окончательно, без вариантов возврата. Мальчика отдали в семью материнского брата — там вырастили, там усыновили. Новая семья была приличной, образованной; Рюноскэ получил прекрасное образование — Токийский университет, специальность английская литература. Читал По, Флобера, Стриндберга в оригинале. Всё как надо.

Но мать-то никуда не делась. Она жила в той же реальности — просто уже не в той.

Акутагава всю жизнь боялся унаследовать её болезнь. Не просто боялся — это был тихий, постоянно присутствующий ужас, который сидел где-то под ложечкой и периодически давал о себе знать. В конце жизни у него начались галлюцинации. Он видел призраков. Или думал, что видел. Или боялся, что скоро начнёт видеть — кто разберёт, где проходит граница между «видел» и «боялся, что увидит». Вот такая вот арифметика.

Теперь о текстах. Тут всё сложнее, чем кажется.

«Расёмон» — это не то, о чём вы думаете. Многие путают рассказ с фильмом Куросавы 1950 года. Фильм великий, спору нет, но он снят по мотивам двух рассказов сразу: «Расёмон» и «В чаще». Оригинальный «Расёмон» — история слуги, который стоит перед воротами в Киото эпохи Хэйан и должен выбрать: умереть честным человеком или выжить, став вором. Поучительная история? Выглядит так. Но финал — слуга крадёт одежду у старухи, которая сдирала волосы с мертвецов на пропитание, и уходит в ночь. Никакого раскаяния. Никакого катарсиса. Зло порождает зло — и Акутагава просто показывает это, не ахает, не охает.

«В чаще» — восемь версий одного убийства. Разбойник, жена, дух убитого самурая через медиума, свидетели — у каждого своя правда. И все врут. Или не врут — просто у каждого своя версия реальности. Написано в 1922 году. До постмодернизма как культурного явления — ещё лет тридцать. До того, как «эффект Расёмон» стал устойчивым выражением, — ещё больше. Акутагава изобрёл этот приём раньше, чем для него придумали название. Занятная несправедливость.

«Ад сёгуна» — по-японски «Дзигокухэн», 地獄変. Художник Ёсихидэ получает заказ нарисовать ад. По-настоящему — так, чтобы зритель чувствовал жар. Проблема одна, фундаментальная: он может рисовать только то, что видел сам. Доходя до предела, Ёсихидэ просит феодала сжечь карету с живым человеком — только чтобы увидеть это и суметь изобразить. Феодал соглашается и сжигает. В карете оказывается дочь Ёсихидэ. Художник смотрит. Потом рисует. Потом вешается.

Спросите себя: кто чудовище в этой истории? Феодал, который согласился? Художник, который попросил? Акутагава, который всё это придумал? Читатель, которому понравилось?

Любопытна одна деталь: Акутагава почти не писал романов. Рассказы, короткая проза — его стихия. Дистанция в десять-двадцать страниц, за которые надо успеть сделать всё. Никакой воды, никаких необязательных деталей. Он был перфекционистом — это чувствуется в каждой фразе. Флобер любимый западный автор — и это видно. Тридцать пять лет, полтора десятка лет активного творчества — и примерно сто пятьдесят текстов. Не Бальзак, конечно, но Акутагава и не был Бальзаком — он был точнее, холоднее и, честно говоря, страшнее.

Влияние? Куросава, понятно — это первое, что все вспоминают. «Расёмон» 1950 года выиграл «Оскара» и «Золотого льва» в Венеции, познакомил западный мир с японским кино и заодно с идеей о том, что у истины может не быть единственной версии. В Японии с 1935 года вручается премия Акутагавы — одна из самых престижных литературных наград страны. За неё борются, о ней мечтают, её проигрывают со скандалами. Юкио Мисима не получил — и это было болезненно для его самолюбия. Харуки Мураками тоже не получил. Ничего страшного: оба как-то обошлись.

Последний год жизни Акутагавы — это отдельная история, не самая весёлая. Он написал «Зубчатые колёса» (歯車, Хагурума) — почти прямой репортаж из распадающегося сознания. Полупрозрачные фигуры, преследующие рассказчика. Зубчатые колёса, появляющиеся в поле зрения и начинающие вращаться — не метафора, а буквальное описание зрительных галлюцинаций. Диссоциация, документированная с клинической точностью человеком, который боялся оказаться сумасшедшим, но при этом оставался достаточно наблюдательным, чтобы фиксировать сам процесс.

Странное мужество, если вдуматься.

134 года. Предсмертная записка о смутной тревоге. Восемь версий одного убийства, из которых ни одна не правда. Художник, смотрящий на горящую дочь.

Акутагава не утешал читателя. Совсем. Ни разу, кажется. Он брал человеческую природу, клал её на стол и рассматривал — методично, без брезгливости, но и без восхищения. Эгоизм, ложь, жестокость, трусость — всё это присутствует в его текстах не как осуждение, а как данность. Ну вот такие мы. И что теперь?

Что-то в этом взгляде — холодном, точном, абсолютно бесстрастном — оказалось долговечнее любого оптимизма. Сто лет прошло. «В чаще» читается как написанное вчера. И это, наверное, лучший ответ на вопрос, зачем вообще читать Акутагаву.