Ненавижу то, что создал: книги, которые авторы мечтали уничтожить

Представьте: вы написали роман, который обожают миллионы, а вас от него тошнит. Буквально. Артур Конан Дойл убил Шерлока Холмса, потому что не мог больше выносить собственного персонажа. Кафка завещал сжечь всё написанное. Толкин называл «Властелина колец» монстром. Звучит как плохой анекдот? Нет, это реальная история литературы — жестокая, абсурдная и невероятно увлекательная. Пристегнитесь, будет больно.

Начнём с короля ненависти к собственному детищу — Артура Конан Дойла. Этот человек искренне считал себя серьёзным историческим романистом. Он писал «Белый отряд» и «Михей Кларк», мечтая, что именно эти произведения войдут в историю. А тут какой-то сыщик в дурацкой кепке. Конан Дойл называл Холмса «проклятым малым» и в 1893 году сбросил его с Рейхенбахского водопада. С каким, наверное, наслаждением он писал эту сцену! Но читатели устроили настоящий траур — двадцать тысяч человек отменили подписку на журнал «Стрэнд», люди носили чёрные повязки на руках. Через десять лет Конан Дойл сдался и воскресил Холмса. За деньги, разумеется. Ненависть ненавистью, а ипотеку платить надо.

Франц Кафка — это вообще отдельная история. Человек, который при жизни опубликовал буквально горстку рассказов, завещал своему другу Максу Броду уничтожить все рукописи после смерти. Все. «Процесс», «Замок», «Америка» — всё в огонь. Кафка не просто не любил свои произведения — он считал их недостойными существования. Брод, разумеется, завещание нарушил и опубликовал всё. И знаете что? Правильно сделал. Но задумайтесь: мы буквально читаем тексты, которые автор приговорил к смерти. Каждый раз, открывая «Процесс», вы идёте против последней воли Кафки. Приятного чтения.

А вот Стивен Кинг — живой классик, который откровенно ненавидит свой первый роман «Кэрри». Он выбросил рукопись в мусорное ведро. Буквально. Его жена Табита вытащила помятые страницы из корзины, прочитала и сказала: «Дописывай». Кинг дописал, получил аванс в 2500 долларов, а потом права на мягкую обложку продали за 400 000. Но даже спустя десятилетия он называл «Кэрри» довольно слабой работой. Между тем, именно этот роман сделал его Стивеном Кингом. Ирония уровня бог.

Толкин, великий и ужасный. Человек потратил двенадцать лет на «Властелина колец» и в письмах называл его «монстром» — раздутым, несовершенным, неуклюжим. Он был убеждён, что книга провалится. Когда издательство Allen & Unwin согласилось на публикацию, Толкин был почти удивлён. Роман разошёлся миллионами копий, породил целую индустрию фэнтези, три оскароносных фильма и бесконечные споры о том, кто круче — Гэндальф или Дамблдор. А автор сидел в своём оксфордском кабинете и морщился.

Люис Кэрролл — вот кто умел ненавидеть с элегантностью. Под конец жизни его раздражала слава «Алисы в Стране чудес» настолько, что он возвращал письма поклонников нераспечатанными, если они были адресованы «автору Алисы», а не «Чарльзу Лютвиджу Доджсону, преподавателю математики». Он считал себя прежде всего математиком и логиком, а «Алису» — пустяком, шуткой, рассказанной маленькой девочке на лодочной прогулке. Пустяк, между прочим, переведён на 174 языка.

Николай Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ». Не фигурально — реально бросил рукопись в камин. Это не просто ненависть к собственному тексту, это литературное самосожжение. Гоголь переписывал второй том минимум дважды, мучился, страдал, впадал в религиозный экстаз и в итоге решил, что текст недостоин. Ночь с 11 на 12 февраля 1852 года — одна из самых драматичных ночей в истории мировой литературы. Через десять дней Гоголь умер. Мы никогда не узнаем, что было в тех страницах. И это, пожалуй, самая жестокая форма авторской ненависти — уничтожить не просто текст, а возможность его прочесть.

А. А. Милн, создатель Винни-Пуха, к старости терпеть не мог своего медвежонка. Милн был серьёзным драматургом, писал пьесы для лондонского Вест-Энда, работал в журнале «Панч». А его знали только как «папу Винни-Пуха». Его сын Кристофер Робин, кстати, тоже ненавидел эту славу — одноклассники дразнили его стихами из книги отца. Две жизни, отравленные плюшевым медведем. Звучит как сюжет для чёрной комедии.

Энтони Бёрджесс написал «Заводной апельсин» за три недели, исключительно ради денег, и всю жизнь считал его худшим своим произведением. Когда Стэнли Кубрик снял фильм и вокруг книги поднялся скандал, Бёрджесс был в ярости. Он написал более тридцати романов — сложных, амбициозных, многослойных. А все помнили только историю про малолетнего насильника. «Это книга, которую мне суждено было написать, но не суждено любить», — говорил он.

Что общего у всех этих историй? Авторы ненавидели не сами книги — они ненавидели то, как эти книги определяли их. Конан Дойл не хотел быть «отцом Шерлока». Милн не хотел быть «папой Пуха». Бёрджесс не хотел быть «автором Апельсина». Каждый из них чувствовал, что его настоящее призвание — где-то в другом месте, в тех книгах, которые никто не читает.

И вот в чём горькая правда: читатель всегда прав. Не в том смысле, что он умнее автора. А в том, что книга, однажды выпущенная в мир, перестаёт принадлежать создателю. Кафка мог завещать что угодно — «Процесс» уже не его. Гоголь сжёг рукопись — но первый том «Мёртвых душ» живёт своей жизнью. Автор может ненавидеть своё творение, но творение давно ушло из дома и не перезванивает.

Так что в следующий раз, когда будете перечитывать «Шерлока Холмса» или «Алису», вспомните: автор, возможно, проклинал каждую строчку. И всё равно — спасибо ему за это.