Мужчина, который 21 год писал одной женщине стихи — а та даже не отвечала

652 года назад, в ночь на 19 июля 1374-го, в деревушке Аркуа под Падуей нашли мёртвого старика. Голова лежала на раскрытой книге — то ли уснул, то ли просто дочитал. Символично до тошноты, да? Человек, который всю жизнь заворачивал буквально каждую свободную секунду в текст, умер буквально в обнимку с текстом. Звали его Франческо Петрарка. Ему было почти семьдесят — по тем временам глубокая, почти неприличная старость.

И вот в чём соль: этот дядька придумал то, чем мы до сих пор занимаемся на кухнях после третьей чашки чая. Романтическую любовь как страдание напоказ.

Серьёзно. До Петрарки любовная лирика была либо про физику (тело, тело, ещё раз тело), либо про придворный этикет — реверансы да куртуазность. Петрарка встретил в авиньонской церкви некую Лауру — есть версия, что замужнюю, есть версия, что вообще выдуманную, — и тут же превратил обычное «она мне понравилась» в проект длиной в 21 год. Триста шестьдесят шесть текстов сборника «Canzoniere». Она не отвечала взаимностью. Возможно, вообще не знала о существовании этих текстов. Ему было плевать — предмет обожания давно стал декорацией, а главным героем оказался сам процесс страдания.

Знакомо, правда? Открой любой паблик с грустными цитатами — там та же механика. Любить не человека, а собственное переживание по его поводу.

При этом сам Петрарка сонеты о Лауре считал ерундой. Несерьёзной поделкой. Настоящим шедевром, ради которого он рассчитывал войти в вечность, была латинская эпическая поэма «Africa» — про Сципиона Африканского, про войны Рима с Карфагеном, написанная тяжеловесным гекзаметром специально для того, чтобы поразить учёных мужей. За неё его короновали лавровым венком на Капитолийском холме в 1341-м — редчайшая по тем временам почесть, последний раз так чествовали поэтов чуть ли не в античности.

И что в итоге? «Africa» сегодня читают три специалиста по медиевистике и один аспирант по несчастью. А те самые «несерьёзные» стихи про Лауру, написанные на живом итальянском, а не на мёртвой латыни, стали фундаментом европейской поэзии на пятьсот лет вперёд. Данте писал на итальянском — но именно Петрарка отшлифовал этот язык до состояния, в котором на нём вообще можно было признаваться в любви красиво. Без него не было бы ни Шекспира с его сонетами, ни всей петраркистской традиции, расползшейся по Франции, Испании, Англии.

Вывод неприятный, но напрашивается сам: автор систематически ошибался в оценке собственных текстов. Считал главным то, что оказалось макулатурой. А то, что стеснялся, стало каноном.

Ещё был текст под названием «Secretum» — воображаемый диалог с блаженным Августином, где Петрарка сам себя препарирует, признаётся в тщеславии, в похоти, в том, что слишком любит славу и слишком боится смерти. По сути — первый в европейской литературе разбор себя же на кушетке психоаналитика. За полтысячи лет до Фрейда человек уже понял: с собой нужно разговаривать честно, а стыдно — не значит, что нельзя писать.

Вот за это его и называют отцом гуманизма — не за красивые стихи, а за то, что он развернул интерес культуры с богословских абстракций обратно на человека. С его сомнениями, тщеславием, нелюбовью к себе, страхом одиночества.

Странная деталь напоследок. Петрарка одержимо собирал письма Цицерона, разыскивал забытые рукописи по монастырским библиотекам, буквально откапывал античность из-под многовековой пыли. А потом писал письма самому Цицерону. Мёртвому уже почти полторы тысячи лет. Спрашивал у него совета, ругал за политические ошибки, жаловался на современность.

И вот сейчас, спустя 652 года, мы делаем ровно то же самое — пишем в пустоту, надеясь, что кто-то там всё-таки услышит. Разница только в том, что у нас это называется постом в соцсети, а не письмом древнеримскому оратору. Прогресс, как говорится, налицо.