Лишняя запятая

Запятcontenta — крохотная закорючка, а сколько в ней человека.

За тридцать один год в корректорской я перестал читать текст как текст. Слова для меня — вода, она течет и течет, я ее не вижу. А вот знаки… знаки — это отпечатки пальцев. Один автор сыплет тире, будто рубит дрова. Другой боится точки с запятой, как церковник черта. Третий лепит запятую перед каждым «как», даже там, где не надо, — по школьной зубрежке, вбитой намертво, до могилы.

Меня зовут Игнат Борисович. «Волжский вестник», Нижний Новгород, Большая Покровская, третий этаж, окно во двор-колодец, где вечно капает с водостока. Чай с лимоном, красный карандаш, лупа на шнурке. Вот и вся моя биография.

В ту осень на Стрелке горел склад.

Письмо принесли на четвертый день. Обычный конверт, без марки — бросили прямо в редакционный ящик. Редактор, Пал Палыч, вызвал меня — не журналиста, заметьте, а меня. «Игнат, глянь. Милиция копию заберет, а ты пробеги — вдруг чего.»

Я пробежал.

«Гарить будит и дальше. Ждите. Вобщем никто вас не пожалеет, аккурат к зиме останетесь без крыши; я предупреждал, придти к согласию вы не захотели.»

Прочел раз. Прочел два. И — знаете это? — по хребту прошло холодком, будто ледяную монетку за шиворот уронили.

Потому что я эту руку знал.

Не почерк — писано было печатными, кривыми, как нарочно. А вот повадку. «Вобщем» слитно. «Придти» через «д» — старое, вымершее написание, так уже лет сорок никто не пишет. И это тире там, где сам бог велел двоеточие: «останетесь без крыши; я предупреждал». Точка с запятой в записке безграмотного поджигателя. Улавливаете нелепость? Человек путает «в общем», но лихо ставит точку с запятой. Так не бывает. Так притворяются.

Милиция копию забрала. Версия у них сложилась быстро, гладко, как по маслу.

Пряхин.

Бывший сторож того самого склада. Выгнали за пьянку весной, грозился, при свидетелях, «пустить красного петуха». Пил, сидел когда-то, в общем — идеальный. Его и взяли.

А я сидел в своей конуре и грыз карандаш.

Потому что Пряхин — я его видел раз в жизни, когда он приходил в редакцию скандалить, — Пряхин писал заявление о клевете. Я его, заявление, потом правил. Три строчки, восемь ошибок. Человек «здравствуйте» через «т» писал. И этот человек поставил точку с запятой? Да он ее в глаза не видел.

Нет. Записку сочинял грамотный. Грамотный, который старательно косил под дурака — и на одной детали спалился. На привычке. Привычку не подделаешь; она въедается, как табачный желтый в пальцы.

Я стал перебирать в голове всех, кого правлю. Идиолект — так это по-ученому. У каждого свой. И где-то в затылке зудело: это «придти», эта точка с запятой посреди фразы, это книжное «аккурат» — я их правлю. Регулярно. Красным карандашом.

Савелий Тихонович.

Наш садовый обозреватель. Тихий, вежливый, в нарукавниках, приносит колонку про пионы и парники. Божий одуванчик. И в каждой его колонке я вычеркиваю ровно это: «придти», «вобщем», лишнюю точку с запятой, «аккурат к июлю высадите рассаду».

Я поднял старые полосы. Подшивку за год. Сидел до ночи, при настольной лампе, двор за окном черный, капает водосток. Восемь его колонок. И в каждой — тот же набор. Тот же, до запятой.

Другое дело — зачем садовнику жечь склад.

А я, дурак, пошел спрашивать. Не в милицию — что я им, буквоед, докажу? Пошел к Пал Палычу. А тот возьми и брякни при всех, в курилке: «Игнат наш в сыщики подался, говорит, письмо-то грамотей писал, а не Пряхин».

Савелий Тихонович стоял у окна. С папиросой. И — я заметил — рука у него дрогнула, пепел упал мимо блюдца, на подоконник. Мелочь. Но я-то мелочами живу.

Вечером он меня нагнал на лестнице.

Подъезд у нас старый, пролеты гулкие, лампочка одна, на втором, и та мигает. Я спускался. Он — сверху. Тихо так, вкрадчиво:

— Игнат Борисович, а вы, оказывается, наблюдательный.

Я встал. В груди дернулось что-то, как рыба на крючке.

— Склад-то, — говорит он и подходит ближе, ступенька, еще ступенька, — склад брата моего был. Застрахован. По-родственному оформлен, на меня частью. А брат — под следствием, долги, вот-вот все опишут. Сгорело — и концы в воду, и страховка. Все чисто. Пряхин, дурак, сам напросился, грозился при людях. Идеально легло.

Он уже был на одну ступеньку выше. Руки в карманах плаща. И запах — керосин? гуталин? — не разобрать, но чужой, тревожный.

— Одного не учел, — сказал я. Голос сел, но я сказал. — Точку с запятой.

— Что?

— Вы в записке точку с запятой поставили. Безграмотный так не пишет. А вы всю жизнь пишете. Я вас тридцать колонок правлю. Это как… как расписаться.

Он молчал. Долго. Секунд пять. Или десять. Или три — на той лестнице время шло иначе.

А потом снизу хлопнула дверь. Соседка с первого, с авоськой, включила свет на площадке. И Савелий Тихонович улыбнулся — вежливо, по-садовому — и разошелся со мной, плечо в плечо, вниз.

— Спокойной ночи, Игнат Борисович.

Я не спал. Утром пошел в милицию и положил перед следователем две бумажки. Записку поджигателя. И колонку про пионы.

— Смотрите, — сказал я. — Тут и тут. «Придти». «Вобщем». И вот это. — Я ткнул карандашом в точку с запятой. — Одна рука.

Следователь глядел на меня, как на сумасшедшего. Потом позвал эксперта. Эксперт — молодой, дотошный — глядел уже иначе. Через неделю у Савелия Тихоновича на даче нашли канистру и черновик. Черновик, представьте. Он его писал начисто с черновика, как колонку про рассаду.

Пряхина выпустили.

А я вернулся к своим запятым. Пал Палыч премию выписал, коньяк поставил. Я не пью, но взял — пусть стоит.

И теперь, когда правлю чью-нибудь колонку и вижу лишнюю точку с запятой не на месте, — руку сводит. Самую малость. Привычка, знаете. Ее не подделаешь.