Кто украл конец «Кубла Хана»? Расследование к 254-летию Кольриджа

Порлок. Деревушка в Сомерсете, дыра дырой, если честно. Но именно оттуда, по словам самого поэта, летом 1797 года к нему на ферму заявился некий господин «по делу» — и застрял на целый час. Час! За это время из головы Сэмюэла Тейлора Кольриджа выветрились то ли двести, то ли триста строк поэмы, которую он только что увидел во сне целиком.

Осталось пятьдесят четыре.

Прежде чем искать виноватого, познакомимся с потерпевшим. Кольридж родился 21 октября 1772 года в Оттери-Сент-Мэри, что в Девоншире, младшим из десяти детей приходского священника. Читал запоем (сам уверял, что с трёх лет), фантазировал, а когда в девять лет умер отец, его отправили в лондонскую школу Христова госпиталя — в длинном синем кафтане и жёлтых чулках, представляете картинку? Там он подружился с Чарльзом Лэмбом, будущим эссеистом; дружба продлилась всю жизнь. Вундеркинд, словом. А вундеркинды, как известно, редко доводят дело до конца.

Дальше — классика. Кембридж, долги, бегство. В декабре 1793-го Кольридж записался в драгуны под именем Сайлас Томкин Комберботч (псевдоним, согласитесь, на уровне поэта). Лошадь он чистить не умел, ездить толком тоже; через четыре месяца братья выкупили его из армии. Следом пришла другая затея: вместе с Робертом Саути придумать «пантисократию» — коммуну на берегах Саскуэханны в Пенсильвании, где все равны, а деньги не нужны. Денег, как водится, не хватило даже на билет. Зато нашлись жёны: Кольридж женился на Саре Фрикер, Саути — на её сестре Эдит. Брак вышел... ну, скажем так, поучительный.

Переломом стал Уильям Вордсворт. Два года соседства в Сомерсете — прогулки, споры до рассвета, чужие стихи, прочитанные вслух, — и в 1798-м выходят «Лирические баллады», без имён авторов, зато с поэмой Кольриджа в самом начале. Параллельно в его жизни поселился лауданум, опийная настойка, которую аптекари продавали примерно как мы сегодня продаём анальгин. Сначала от болей. Потом по привычке. Потом просто так.

Теперь вернёмся к Порлоку. По версии Кольриджа, он читал «Паломничество» Сэмюэла Пёрчеса, дошёл до места, где хан Кублай велит построить дворец в Ксанаду, — и уснул, приняв опиатное лекарство от недомогания. Часа три, не меньше. Во сне стихи сочинялись сами: образ за образом, строка за строкой, безо всякого усилия. Проснувшись, он схватил перо и принялся записывать — и тут постучали. Когда гость наконец ушёл, остальное растаяло, как отражения на воде после брошенного камня. Напечатал фрагмент Кольридж только в 1816 году, по настоянию Байрона, и то с извиняющимся подзаголовком: «Видение во сне».

Верить ли? Литературоведы давно ухмыляются. Сохранилась рукопись, довольно аккуратная; и вообще, слишком удобно получается: гениальная вещь не окончена не по вине автора, а по вине незваного гостя. Алиби, достойное хорошего адвоката. Но даже если Порлок выдумка, то выдумка блестящая, а сами пятьдесят четыре строки — священная река Алф, пещеры, которым нет меры, залитый солнцем дворец с ледяными подвалами — действуют так, что смысл ускользает, а мороз по коже остаётся. Объяснить не берусь. Да и не нужно.

«Поэма о старом мореходе» — другое дело: здесь всё записано, ничего не потеряно, и от этого куда мучительнее. Старик останавливает гостя на чужой свадьбе и рассказывает, как убил альбатроса. Просто так. Птица кружила у корабля, приносила попутный ветер, а он взял и выстрелил из арбалета. Дальше штиль, жажда («Вода, вода кругом, а ни глотка не выпить»), команда падает замертво, а на шею мореходу вешают мёртвую птицу. Отсюда, кстати, английское «albatross around one's neck» — бремя, которое не сбросишь. Писательница Анна Барбольд упрекала поэму в неправдоподобии и отсутствии морали. Кольридж годы спустя ответил: по-моему, морали там даже слишком много, она лезет в глаза. Остроумно, а главное — правда. Для издания 1817 года он добавил прозаические пометки на полях, будто сам не доверял читателю. Зря. Хотя... кто знает.

Поэзия — лишь половина дела. В «Biographia Literaria» (1817) он сформулировал то, что цитирует теперь каждый, кто объяснял, почему в кино драконы летают: «добровольное приостановление неверия». Читал лекции о Шекспире, и его трактовка Гамлета, человека, которого парализует собственная мысль, определила разговор о пьесе на десятилетия. Притащил в Англию Канта и Шеллинга. Притащил — слишком мягко сказано: целые страницы «Биографии» почти дословно пересказывают немцев, и споры о плагиате не утихают до сих пор. Человек, у которого «украли» конец поэмы, сам не слишком стеснялся чужого. Ирония. Или справедливость, тут как посмотреть.

С 1816 года он жил в Хайгейте у доктора Джеймса Гилмена, который взялся отучить его от опия: не отучил, зато удержал на плаву восемнадцать лет. К Кольриджу приходили слушать — он говорил часами, монологами, и гости потом жаловались, что слова не вставишь; уходили, впрочем, счастливыми. 25 июля 1834 года его не стало, в шестьдесят один год.

След получился длиннее списка законченных вещей. Орсон Уэллс назвал поместье магната в «Гражданине Кейне» Ксанаду, и зритель, не читавший поэму, всё равно чувствует: место роскошное и зловещее. Борхес посвятил Кольриджу эссе «Сон Кольриджа» о том, как дворец сперва приснился хану, а через шесть веков — поэту. «Старый мореход» дожил до тяжёлого рока: Iron Maiden записали на альбоме «Powerslave» (1984) эпопею длиной больше тринадцати минут, почти слово в слово.

Так что же Порлок? Может быть, он отнял у нас двести пятьдесят строк. А может, спас стихотворение от судьбы ещё одной хорошей поэмы среди сотен хороших. Великие поэмы заканчиваются. Эта оборвана, и, похоже, в этом весь секрет: мы до сих пор достраиваем дворец, у порога которого однажды постучали.