Глава 1 из 3

   Шерлок Холмс снял с камина бутылку и вынул из изящного сафьянного футляра шприц для подкожного вспрыскивания. Длинными, белыми нервными пальцами он вставил топкую иглу и отвернул левый рукав рубашки. На несколько минут глаза его задумчиво остановились на мускулистой руке и запястья, испещренных бесчисленными знаками уколов. Наконец, он воткнул острую иглу, нажал крошечный поршень и откинулся на бархатное кресло. с облегченным вздохом.

   В продолжение нескольких месяцев я три раза в день наблюдал эту церемонию., но все еще не мог привыкнуть к пей. Напротив, с каждым днем она раздражала меня все сильнее и сильнее и каждую ночь совесть упрекала меня в недостатке мужества. Я постоянно давал себе слово, что выскажу откровенно свое мнение, но небрежные спокойные манеры моего приятеля не допускали фамильярности. Его талант, властность, необыкновенные способности -- все это вместе делало меня робким и застенчивым в его присутствии.

   Но в этот раз, благодаря ли выпитому за закуской вину, или особенному раздражению, вызванному его решительным образом действий, я не в силах был сдержаться дольше.

   -- Что это? -- спросил я. -- Морфий или кокаин?

   Шерлок лениво поднял глаза от книги, которую только-что открыл.

   -- Кокаин, -- ответил он, -- семипроцентный раствор. Желаете попробовать?

   -- Ну, нет, -- резко ответил я. -- Мой организм еще не вполне оправился после Афганской кампании. Я не могу слишком напрягать его.

   Он улыбнулся моей горячности.

   -- Может быть вы правы, Ватсон, -- сказал он. -- Я думаю, что это вредно для тела. Но зато мысль так сильно возбуждается, так просветляется, что все другое не имеет значения.

   -- Но подумайте хорошенько! -- серьезно проговорил я. -- Рассчитайте, стоит ли игра свеч! Может-быть, как вы говорите, разум ваш и возбуждается, и просветляется, но это нездоровый паталогический процесс, требующий усиленного обмена веществ, и может, в конце концов, вызвать постоянную слабость. Вы знаете, какие страшные припадки реакции бывают у вас. Право, игра не стоит свеч. К чему, ради скоропреходящего удовольствия, рисковать потерей тех великих талантов, которыми вы одарены? Помните, что я говорю не только как товарищ товарищу, но и как медик человеку, за здоровье которого он отвечает в известной степени.

   Холмс, казалось, не обиделся моими словами. Он скрестил пальцы и положил локти на ручки кресла, как будто приготовляясь к продолжительному разговору.

   -- Мой разум противится застою, -- сказал он. -- Дайте мне загадки, дайте работу, дайте разобрать самый трудный шифр или сделать самый сложный анализ, -- я буду в присущей мне атмосфере и могу обойтись без искусственного возбуждения. Но я ненавижу скучную рутину жизни. Я жажду умственного возбуждения. Вот почему я и избрал мою профессию -- или, вернее, создал ее, так как я единственный в своем роде.

   -- Единственный неофициальный сыщик? -- сказал я, поднимая брови.

   -- Единственный неофициальный сыщик, с которым советуются, -- ответил он. -- Я -- последняя и высшая инстанция в делах сыска. Когда Грегсон, или Лестрад, или Эстельней Джонс теряются -- что, между прочим, постоянно случается с ними -- дело передается мне. Я рассматриваю данные, как эксперт, и даю заключение, как специалист. Мое имя не встречается в газетах. Работа сама по себе, удовольствие применить свои дарования -- вот высшая моя награда. Но вы сами познакомились несколько и с моим методом в деле Джеферсона Гопа.

   -- Да, -- чистосердечно сказал я, -- никогда в жизни не бывал я так поражен, как тогда. Я даже изобразил это дело в маленькой брошюре под несколько фантастическим названием "Красное по белому".

   Он печально покачал головой.

   -- Я просмотрел ее, -- сказал он, -- и по правде сказать, не поздравляю вас. Искусство сыска -- точная наука, или, по крайней мере, должно быть такой, а потому о ней следует говорить в таком же холодном, равнодушном тоне. Вы же пытаетесь придать делу романтическую окраску, что все равно, как если бы вы вставили любовную историю или побег в теорему Эвклида.

   -- Но дело-то было романтическое, -- возразил я. -- Не мог же я изменить факты.

   -- Некоторые из них можно было бы и пропустить или, по крайней мере, сохранить должное соответствие при описании их. Единственное, о чем стоило упомянуть, это любопытный анализ причин и следствий, благодаря которому мне удалось раскрыть это дело.

   Это критическое отношение к произведению, которое я написал в надежде, что оно понравится Холмсу, неприятно подействовало на меня. Признаюсь, что меня раздражил и эгоизм, с которым мой приятель требовал, чтоб каждая строчка моего памфлета относилась исключительно к его личным подвигам. В продолжение многих лет, что я жил с ним в улице Бэкер, я не раз замечал, что немалая доля тщеславия скрывается под его спокойным, нравоучительным тоном. Но я ничего не ответил и продолжал сидеть, поглаживая раненую ногу. У меня в ней застряла пуля и, хотя это не мешало мне ходить, но нога сильно болела при каждой перемене погоды.

   -- В последнее время мне пришлось заняться на континенте, -- сказал Холмс после короткого молчания, набивая свою старую трубку. -- У меня попросил совета Франсуа де- Вильяр. Как вы знаете, он выделился среди французских сыщиков. Он вполне обладает способностью кельтов быстро схватывать данные, но у него нет обширных знаний, необходимых для высшего развития искусства. Дело шло о завещании и представляло собой некоторый интерес. Я мог указать ему на два подобных события, одно -- в Риге в 1857 г., другое -- в С.-Луи в 1871, и таким образом навел на верное решение, задачи. Вот письмо, которое я получил от него сегодня утром, где он благодарит меня за помощь.

   Он бросил мне смятое письмо на заграничной бумаге. Я пробежал его глазами и увидел массу восторженных восклицаний, расточаемых французом.

   -- Он пишет словно ученик учителю, -- заметил я.

   -- О, он слишком преувеличивает мою помощь, -- небрежно `проговорил Холмс. -- Он сам достаточно талантлив. Он обладает двумя из трех качеств, необходимых для идеального сыщика. У него есть наблюдательность и способность к дедукции. Ему не хватает только знаний, но и это придет со временем. Теперь он переводит на французский язык мои сочинения.

   -- Ваши сочинения?

   -- О, разве вы не знали? -- смеясь, спросил он. -- Да, каюсь, написал несколько монографий. Все они касаются технических вопросов. Вот например: "О различии золы разных сортов табаку". Тут я перечисляю сто сорок сортов табаку, употребляемого для сигар, папирос и трубок, и рисунками иллюстрирую разницу в их золе. Этот пункт постоянно встречается в уголовных преступлениях и иногда играет важную роль в находке преступника. Если, например, вы можете наверно сказать, что убийство совершено человеком, который курит индейский табак, то таким образом естественно ограничивается идея исследований: опытный глаз сейчас же различает пепел различных сортов табака.

   -- У вас гениальная способность отыскивать мельчайшие подробности.

   -- Я придаю им большое значение. Вот моя монография насчет отыскивания следов ног с примечаниями о том, что гипс хороню сохраняет отпечатки следов. Вот маленькая брошюра о влиянии ремесл на форму руки, с фотографиями рук кровельщиков, моряков, рабочих, делающих пробки, композиторов, ткачей и шлифовальщиков. Все это вопросы большого практического интереса для ученого сыщика особенно в случаях неопознанных трупов или для ознакомления с антецедентами преступника. Но я надоедаю вам с моим коньком.

   -- Нисколько, -- серьезно ответил я. -- Все это чрезвычайно интересует меня особенно с тех нор, как мне пришлось видеть на практике применение ваших рассуждений. Но сейчас вы говорили о наблюдательности и способности к выводам. Одна из этих особенностей до известной степени предполагает и другую.

   -- Ну, не совсем, -- сказал он, с наслаждением откидываясь на спинку кресла и выпуская из трубки клубы голубого дыма. -- Вот, например, наблюдательность доказывает мне, что сегодня утром вы были в почтовом отделении на улице Витмор, а способность к выводам дает уверенность, что вы отправляли там телеграмму.

   -- Верно! -- оказал я. -- Верно и то, и другое. Но признаюсь, не вижу, каким образом вы узнали это. Я сделал это по внезапному побуждению и никому не сказал ни слова.

   -- Дело самое простое, -- заметил Холмс, усмехаясь при виде моего изумления, -- до смешного простое, не требующее объяснений; а между тем оно может служит для объяснения границ между наблюдательностью и способностью к выводам. Наблюдательность заставляет меня заметить комочек красноватой земли, прилипшей к подошве вашего сапога. Как раз напротив улицы Витмор поднят тротуар и разрыта земля так, что трудно не наступить на нее. Земля эта особого красноватого оттенка, и, насколько я знаю, встречается только в этом месте. Вот все, что касается наблюдательности. Остальное -- дело способности к выводам.

   -- Но каким образом вы пришли к выводу, что я посылал телеграмму'?

   -- Ну, ведь я знаю, что вы не писали письма, потому что сидел с вами все утро. В открытом ящике вашего стола я вижу много почтовых марок и открытых писем. Зачем же вам было идти в почтовое отделение, как не затем, чтобы дать телеграмму? Откиньте все другие факторы -- и останется истина.

   -- В этом случае вы действительно правы, -- сказал я после короткого молчания. -- Как вы сказали, дело совершенно простое. Вы не сочтете меня дерзким, если я применю к вашему методу более строгий критериум.

   -- Напротив, -- отвечал Холмс. -- Это только заставит меня отказаться от второй дозы кокаина. Буду очень рад заняться всякой задачей, которую вы предложите мне.

   -- Я слыхал как вы говорили, что трудно допустить, чтобы человек, постоянно пользующийся какою-нибудь вещью, не оставил на ней следов своей личности, своей индивидуальности. Вот часы, которые мне недавно достались в наследство. Скажите, что можете вы по ним заключить о их прежнем владельце?

   Я подал ему часы, надеясь несколько позабавиться, так как думал, что задаю ему невозможную задачу, и рассчитывал дать ему урок в наказание за принимаемый им иногда догматический тон. Он несколько времени раскачивал часы в руке, посмотрел на циферблат сначала простым глазом, а затем в сильную лупу. Я еле сдерживал улыбку, при виде его лица, когда он наконец захлопнул крышку н возвратил мне часы.

   -- Нет почти никаких данных, -- проговорил он. -- Часы были недавно в чистке, так что самые важные факты остаются неизвестными.

   -- Вы правы, -- ответил я. -- Часы были в чистке перед тем, как их послали ко мне.

   В глубине души я обвинял приятеля в том, что он выдумал самую неудачную причину для объяснения своего неуспеха. Каких данных мог ожидать он от нечищенных часов?

   -- Хотя исследования мои и не вполне удовлетворительны, но все же не бесплодны, -- заметил Холмс, смотря на потолок задумчивыми, тусклыми глазами. -- Если не ошибаюсь, часы эти принадлежали вашему брату, который получил их в наследство от своего отца.

   -- Без сомнения вы заключаете это из инициалов Г. В. на крышке?

   -- Совершенно верно. В -- это начальная буква вашей фамилии. Часы сделаны лет пятьдесят тому назад и инициалы того же времени; следовательно, они принадлежали человеку прошлого поколения. Драгоценности обыкновенно переходят к старшему сыну, и он часто носит одно имя с отцом. Если я не ошибаюсь, ваш отец умер много лет тому назад. Следовательно, часы были в руках вашего брата.

   -- До сих пор все верно, -- сказал я. -- Что дальше?

   -- Он был человек неаккуратный -- очень неаккуратный и небрежный. У него были хорошие средства, но он не воспользовался представлявшимися ему шансами, жил в бедности, нарушаемой иногда короткими периодами процветания, наконец, стал лить и умер. Вот все, что я мог узнать.

   Я вскочил с кресла и с нетерпением, хромая, стал ходить по комнате, ощущая чувство горечи в душе.

   -- Это недостойно вас, Холмс, -- сказал я. -- Никогда бы не поверил, что вы снизойдете до этого. Вы справлялись о жизни моего несчастного брата и теперь представляетесь, что узнали его историю по каким-то фантастическим данным. Ведь не думаете же вы, что я поверю, что вы узнали все это благодаря его старым часам! Это не хорошо с вашей стороны, и, говоря, по правде, смахивает на шарлатанство.

   -- Примите мои извинения, милый доктор, -- ласково сказал он. -- Смотря на дело с отвлеченной точки зрения, я совершенно забыл, что это может быть тяжело для вас. Но, уверяю вас, я не знал о существовании вашего брата, пока вы не дали мне эти часы.

   -- Как же, во имя всего чудесного, вы узнали все эти факты? Они совершенно верны во всех подробностях.

   -- Ах, эго просто удача. Я говорил только в пределе вероятностей и никак не ожидал, что все замеченное мною окажется настолько верным.

   -- Но ведь это не простая догадка?

   -- Нет, нет; я никогда не прибегаю к догадкам, это отвратительная привычка, разрушительно действующая на логические способности. Вам это кажется странным, потому что вы следуете ходу моих мыслей и не замечаете мелочей, от которых зависят важные заключения. Например, я начал с заявления о небрежности вашего брата. Если вы обратите внимание на футляр часов, то заметите, что он не только поцарапан в двух местах, но весь избит вследствие привычки держать в кармане другие жесткие предметы, как, напр., монеты и ключи. Право вовсе уж не так трудно предположить, что человек так легкомысленно обращающийся с часами стоящими пятьдесят гиней, должен быть небрежным. Нет также ничего мудреного и в предположении, что человек, получающий в наследство такую дорогую вещь, обеспечен недурно и в других отношениях.

   Я кивнул головой в знак того, что слежу за ним.

   -- Английские закладчики часто имеют обыкновение выцарапывать булавкой номер квитанции на внутренней стороне крышки. Это удобнее, чем бумажная квитанция, которая может затеряться. На крышке я увидел в лупу четыре таких номера. Заключение первое -- ваш брат часто бывал в стесненных обстоятельствах. Заключение второе -- у него по временам бывали и средства, иначе, он не мог бы выкупать часов. Теперь я попрошу вас взглянуть на внутреннюю пластинку, где находится дырочка для ключа. Посмотрите на тысячи царапин вокруг дырочки, указывающих места, по которым скользит ключ. Мог ли трезвый человек провести ключом такие бороздки? Зато их всегда можно видеть на часах пьяницы. Он заводит часы ночью и оставляет следы неверной руки. Где же тут таинственность?

   -- Все ясно, как Божий день, -- ответил я. -- Сожалею, что был несправедлив к вам. Мне следовало бы верить больше в ваш удивительный дар. Что у вас есть какое-нибудь профессиональное дело в настоящее время?

   -- Никакого. Оттого и появляется на сцену кокаин. Я не могу жить без умственной работы. Чего ради стоить жить? Встаньте к окну. Что за ужасный, печальный, бесполезный мир! Посмотрите, как желтый туман кружится по улице и несется вдоль мрачных домов. Может ли быть что-либо более безнадежно прозаическое и обыденное? Что в том, донор, что у человека есть талант, когда не к чему применить его? Банальные преступления, пошлая жизнь -- тут и способности-то нужны обыденные.

   Я открыл рот, чтоб ответить на эту тираду, как вдруг кто-то постучался в дверь. Вошла хозяйка с визиткой карточкой на медном подносе.

   -- К вам барышня, -- сказала она, обращаясь к мосту приятелю.

   -- Мисс Мэри Морстэн, -- прочел Холмс. -- Гм! Не помню такой фамилии. Попросите барышню войти, м-с Хедсон. Не уходите, доктор. Мне хочется, чтоб вы остались.

   Мисс Морстэн, наружно спокойная, вошла в комнату твердой походкой. Это была белокурая, изящная, молодая девушка небольшого роста, одетая с большим вкусом. Простота ее костюма указывала на ограниченность ее средств, Платье ее было из темно-серого бежа безо всякой отделки; шляпа того же цвета оттенялась только белым крылышком.

   Лицо ее не отличалось ни правильностью черт, ни цветом, но выражение было очень мило и привлекательно, а большие голубые глаза сверкали умом и добротой. Я видел много женщин разных национальностей на трех материках, во никогда не случалось мне видеть лица, в котором отражалось бы столько утонченности и выразительности. Я не мог не заметить, что, когда она села на стул, предложенный ей Шерлоком Холмсом, губы у нее дрожали так же, как и руки. Вся она была, очевидно, охвачена сильнейшим волнением.

   -- Я пришла к вам, м-р Холмс, -- начала она, -- потому что вы помогли раз м-с Сесиль Форестер -- у которой я занималась -- распутать одно сложное домашнее дело. Вы произвели на нее большое впечатление своей добротой и искусством.

   -- М-с Сесиль Форестер, -- задумчиво повторил он. -- Помнится, мне удалось сделать ей кое-что. Дело, кажется, было совсем простое.

   -- Она не так думала. Но про мое дело вы не можете сказать этого. Я не могу представить себе более странного, более необъяснимого положения, чем то, в котором я нахожусь в настоящее время.

   Холмс потер руки и глаза его заблестели. Он нагнулся и сидел с выражением сосредоточенного внимания на резко очерченном ястребином лице.

   -- Расскажите ваше дело, --с казал он отрывистым, деловым тоном.

   Я почувствовал себя в неловком положении.

   -- Извините, пожалуйста, -- сказал я, вставая со стула.

   К моему удивлению, молодая девушка протянула затянутую в перчатку руку, чтобы удержать меня.

   -- Если ваш друг будет так добр, что останется здесь, он окажет мне громадную услугу, -- проговорила она.

   Я снова опустился на место.

   -- Вот в коротких словах все факты, -- сказала она. -- Отец мой служит офицером в одном из индийских полков и отослал меня ребенком в Европу. Мать у меня умерла и в Англии не было родных. Меня поместили в хороший пансион в Эдинбурге, и я пробыла там до семнадцати лет. В 1878 г. мой отец -- старший капитан в своем полку-- получил годовой отпуск и приехал домой. Он телеграфировал мне из Лондона, о своем благополучном прибытии и просил приехать немедленно, причем прибавлял, что остановится в отеле Лэнгхэм. Телеграмма, насколько я помню, была составлена в очень ласковых выражениях. Приехав в Лондон, я тотчас же отправилась по данному адресу и узнала, что капитан Морстэн остановился в отеле, но накануне вечером вышел и не возвращался более. Весь день я ожидала его, но об отце не было никаких вестей. Вечером, по совету управляющего гостиницей, я дала знать полиции, а на следующее утро мы поместили объявление в газетах. Наши розыски не привели ни к какому результату и с тех пор о моем несчастном отце не было ни слуху, ни духу. Он вернулся домой с сердцем, полным надежды, чтобы найти мир, покой, и вместо того...

   Она подняла руку к горлу и голос ее перервался от рыданий.

   -- Число? -- спросил Холмс, открывая записную книжку.

   -- Он исчез 3-го декабря 1878 г. -- почти десять лет тому назад.

   -- Багаж?

   -- Остался в гостинице. Там не было ничего, что могло бы послужить указанием... платье, несколько книг и много редкостей с Андаманских островов. Он там служил и ему был поручен надзор за ссыльными.

   -- Были у него друзья в городе?

   -- Мы знаем только одного... майор Шольто из одного полка с ним 34 пехотного, Бомбейского. Майор незадолго перед тем вышел в отставку и поселился в Верхнем Норвуде. Попятно, мы обратились к нему, но он даже не слышал, что его товарищ приехал в Англию.

   -- Странный случай, -- сказал Холмс.

   -- Я еще не сказала о самом странном в этом деле. Лет шесть тому назад -- именно 4-го мая 1882 г. -- в "Таймсе" появилось объявление, в котором мисс Мэри Морстэн просили сообщить ее адрес для сообщения благоприятных для нее сведений. В объявлении не было ни адреса, ни фамилии. В то время я только что поступила гувернанткой в семью м-с Сесиль Форестер. По ее совету я напечатала свой адрес в столбце объявлений. В тот же дель я получила по почте маленький картонный ящичек, в котором оказалась очень большая и блестящая жемчужина. Кроме этого, не было ни строчки. С тех пор, ежегодно в то же самое число появлялся такой же ящичек с жемчужиной, без обозначения кто посылает его; знатоки говорят, что жемчужины удивительного разнообразия и дорогой цены. Вы сами можете видеть, как они хороши.

   Она открыла плоский ящичек и показала нам шесть лучших жемчужин, каких я видал когда-либо.

   -- Ваше показание очень интересно, -- сказал Шерлок Холмс. -- Случилось с вами еще что-нибудь?

   -- Да, и именно сегодня. Поэтому-то я и пришла к вам. Сегодня утром я получила вот это письмо. Может-быть, вы прочтете его сами.

   -- Благодарю вас, -- сказал Холмс. -- Позвольте и конверт. Штемпель Лондон, Ю. З. Число 7-го июля. Гм! Отпечаток большого пальца мужской руки -- должно быть почтальона. Бумага лучшего сорта. Конверты до шести пенсов за пачку. Человек разборчивый насчет письменных принадлежностей. Адреса нет. "Будьте у третьей колонны с левой стороны от входа в театре "Лицеум" сегодня в семь часов вечера. Если опасаетесь чего-либо, приведите с собой двух друзей. Вы -- жертва обмана. Не приводите полицию. В противном случае все будет напрасно. Неизвестный друг". Право, премиленькая тайна! Что же вы намереваетесь делать, мисс Морстэн?

   -- Вот это-то я и хотела спросить вас.

   -- Тогда мы непременно отправимся... вы, я и... да вот м-р Ватсон, самый подходящий человек. Ваш корреспондент пишет о двух друзьях. Доктору и прежде случалось работать со мной.

   -- Но согласится ли он? -- спросила она с умоляющим выражением в лице и голосе.

   -- Буду очень польщен и счастлив, -- горячо ответил я, -- если могу быть полезным вам.

   -- Вы оба очень добры, -- ответила она. -- Я вела очень уединенную жизнь и мне не к кому обратиться. Я думаю, мне следует быть здесь к шести часам?

   -- Только не опоздайте, -- сказал Холмс. -- Еще один вопрос. Что это тот же почерк, что на адресах полученных вами ящичков с жемчужинами?

   -- Я привнесла все эти адреса, -- ответила мисс Морстэн, вынимая из кармана шесть клочков бумаги.

   -- Вы -- примерная клиентка. Вы чувствуете, что необходимо. Ну-с, посмотрим. -- Он разложил на столе бумажки и быстро, внимательно просмотрел их. -- Почерк изменен везде, за исключением письма, -- сказал он, спустя несколько минут, -- но нет сомнения, автор один и тот же. Взгляните на буквы е и s. Несмотря на все старания, они имеют везде одинаковую форму. Несомненно, они написаны одним и тем же лицом. Мне бы не хотелось возбуждать обманчивых надежд, мисс Морстэн, но нет ли сходства между этим почерком и почерком вашего отца?

   -- Ни малейшего.

   -- Я ждал, что вы это скажете. Итак, мы будем ожидать вас в шесть часов. Пожалуйста, оставьте мне эти бумаги. Я хорошенько рассмотрю их. Теперь еще только половина четвертого. А покуда, до свиданья.

   -- До свиданья, -- повторила наша посетительница. Она взглянула на нас обоих ясным, ласковым взглядом, спрятала футляр с жемчужинами и поспешно вышла из комнаты.

   Стоя у окна, я следил, как она быстро шла по улице, пока серая шляпа с белым пером не исчезла в темной толпе.

   -- Что за очаровательная женщина! -- сказал я, оборачиваясь к моему приятелю.

   Он уже опять закурил трубку и с опущенными глазами откинулся на спинку кресла.

   -- В самом деле, -- небрежно проговорил он. -- Я не заметил.

   -- Вы действительно какой-то автомат... счетная машина! -- крикнул я. -- По временам в вас чувствуется что-то нечеловеческое. -- Он улыбнулся.

   -- Самое главное -- это не допускать влияния личных качеств клиента на рассудок. Клиент -- ничего более как единица, фактор в проблеме. Способность к чувствительности противоречив ясному рассуждению. Уверяю вас, что самая привлекательная женщина, которую я знал, была повешена за отравление трех детей с целью получения страховой премии, а самый отвратительный по наружности из моих знакомых -- филантроп, истративший около четверти миллиона на лондонских бедняков.

   -- Но в данном случае...

   -- Я никогда не делаю исключений. Исключение подтверждает правило. Случалось вам когда-нибудь изучать характер человека по ею почерку? Что скажете о почерке этого человека?

   -- Он ясен и легко читается, -- ответил я. -- Это человек дела и не лишенный силы воли.

   Холмс покачал головой.

   -- Взгляните на его надстрочные буквы. Они еле возвышаются над другими. Это d похоже на а, i на е. Люди с характером всегда отличают надстрочные буквы, как бы ни был неясен их почерк. В букве к заметна неустойчивость, а в заглавных буквах чувствуется самоуважение. Я иду теперь. Нужно навести некоторые справки. Рекомендую вам эту книгу -- одна из самых замечательных когда-либо написанных книг. Это -- "Мученичество человека" Бичвуда Рида. Я вернусь через час.

   Я сел к окну с книгой в руке, но мысли мои были далеки от смелых предположений писателя. Они были заняты нашей недавней посетительницей -- ее улыбкой, глубоким, звучным топом ее голоса, странной тайной, омрачившей ее жизнь. Если во время исчезновения отца ей было семнадцать лет, то теперь ей двадцать семь... славный возраст, когда молодость теряет свою самонадеянность, а опыт делает ее более рассудительной. Так я сидел и мечтал, пока в голову мне не пришли такие опасные мысли, что я бросился к своему столу и с яростью углубился в последнее сочинение по патологии. Как смел я, бедный армейский лекарь с больной ногой, с незначительными средствами думать о подобного рода вещах? Она -- только единица, фактор -- ничего более. Если будущее мое мрачно, лучше мужественно смотреть на него, чем пробовать украсить его блудящими огоньками фантазий.

   Холмс вернулся в половине шестого. Он был сильно возбужден, весел и в превосходном настроении духа, что всегда чередовалось у него с припадками мрачного уныния.

   -- В этом деле нет ничего особенно таинственного, -- сказал он, беря чашку чая, которую я налил ему. -- Факты допускают только одно толкование.

   -- Как! Вы уже узнали все?

   -- Ну, это слишком много. Я напал только на важный след. Вот и все. Но правда, очень важный. Придется узнать подробности. Я только что нашел, просмотрев объявления в "Таймсе", что майор Шольто из Верхнего Норвуда, служивший в 34 пехотном Бомбейском полку, умер 28 апреля 1882 г.

   -- Вероятно, я очень туп, Холмс, потому что не понимаю, какое значение имеет этот факт.

   -- Неужели! Вы удивляете меня. Ну, так прислушайтесь. Капитан Морстэн исчезает. Майор Шольто -- единственное лицо, знакомое ему в Лондоне. Майор Шольто отрицает, что знал о приезде мистера Морстэна. Спустя четыре года майор Шольто умирает. Через неделю после его смерти дочь капитана Морстэна получает дорогой подарок, что повторяется ежегодно и заканчивается письмом, где говорится о том, что она обманута. Что это за обман? И почему эти подарки начинаются немедленно после смерти Шольто? Вероятно, наследник Шольто знает истину и хочет вознаградить пострадавшую. Есть у вас какая-нибудь теория, которую вы можете противопоставить этим фактам?

   -- Но что за странное вознаграждение! И как странно оно выражается! И почему он пишет только теперь, а не шесть лет тому назад? Затем тут говорится об обмане. Ведь не может быть, чтобы ее отец не умер. Другого же обмана, насколько известно, нет в этом деле.

   -- Конечно, тут есть затруднения, большие затруднения, -- задумчиво проговорил Шерлок Холмс, -- но сегодняшняя наша экспедиция рассеет их... А! Вот и карета и в ней мисс Морстэн. Готовы ли вы? Так идемте, так как уже немного больше шести часов.

   Я схватил шляпу и самую толстую палку, но заметил, что Холмс вынул из ящика револьвер и сунул его в карман. Очевидно, он ожидал, что дело нам предстоит серьезное.

   Мисс Морстэн была укутана в темный плащ. ее выразительное лицо было спокойно, но бледно. Нужно было быть более чем женщиной, чтобы не чувствовать беспокойства от предпринимаемого нами странного шага, но она вполне владела собой и охотно отвечала на несколько дополнительных вопросов, которые предложил ей Шерлок Холмс.

   -- Майор Шольто был закадычный друг папы, -- сказала она. -- В письмах отца постоянно упоминалось имя майора. Он и отец командовали войсками на Андаманских островах, так что им приходилось постоянно иметь дело друг с другом. Между прочим, в столе папы оказалась любопытная бумага, которой никто не мог понять. Не думаю, чтобы она могла иметь какое-нибудь значение, но захватила ее с собой на случай, если бы вы захотели просмотреть ее. Вот эта бумага.

   Холмс осторожно раскрыл бумагу и расправил ее у себя на коленях. Потом методически стал рассматривать ее в лупу.

   -- Эта бумага местного индийского производства, -- заметил он. -- Несколько времени она была пришпилена к доске. Изображенная на ней диаграмма, как кажется, план части большого здания с многочисленными сенями, коридорами и проходами. В одном месте маленький крест, сделанный красными чернилами, а над ним написано: "3,37 слева", еле видно карандашом. В левом углу странный иероглиф вроде четырех крестов вряд, соприкасающихся концами. Рядом написано грубым, нескладным почерком: -- знак четырех -- Джонатан Смолль, Магомет Синг, Абдулла-Хан, Дост-Акбар". Да, признаюсь, не вижу, какое отношение это может иметь к нашему делу. Но очевидно это важный документ -- и тщательно сохранялся в бумажнике, так как обе стороны его одинаково чисты.

   -- Мы нашли его в бумажнике отца.

   -- Так сберегите его, мисс Морстэн, потому что он может быть полезен нам. Я начинаю подозревать, что дело это вовсе не так просто, как мне показалось сначала. Придется обдумать его еще раз.

   Он откинулся на подушку экипажа и по его нахмуренному лбу и рассеянному взгляду я увидел, что он погрузился в глубокое раздумье. Мисс Морстэн и я болтали вполголоса о нашей поездке и возможном исходе ее, по наш спутник хранил непроницаемое молчание, пока мы ме доехали до цели нашего путешествия.