Глава 8 из 13

Шесть Наполеонов

Не было ничего необычного в том, что мистер Лестрейд из Скотленд-Ярда заглядывал к нам по вечерам, и Шерлок Холмс всегда был рад его посещениям, ибо они давали ему возможность быть в курсе всего, что творилось в полицейском управлении. В благодарность за новости, которые приносил Лестрейд, Холмс неизменно был готов со вниманием выслушать подробности любого дела, коим занимался сыщик, и порою мог, не вмешиваясь напрямую, подсказать что-нибудь или навести на мысль, почерпнутую из своих обширных познаний и опыта.

В тот вечер Лестрейд поговорил о погоде и о газетах. Потом он умолк, задумчиво попыхивая сигарой. Холмс пристально взглянул на него.

— Что-нибудь примечательное на руках? — спросил он.

— О нет, мистер Холмс, ничего особенного.

— Тогда расскажите об этом.

Лестрейд рассмеялся.

— Что ж, мистер Холмс, отрицать не стану — кое-что не даёт мне покоя. И всё же дело это столь нелепое, что я не решался вас им беспокоить. С другой стороны, хоть оно и пустячное, оно, бесспорно, странное, а я знаю, что у вас есть вкус ко всему из ряда вон выходящему. Но, по-моему, оно скорее по части доктора Уотсона, нежели по нашей.

— Болезнь? — спросил я.

— Помешательство, во всяком случае. И притом странное помешательство. Вы бы не поверили, что в наши дни ещё жив человек, который так ненавидит Наполеона Первого, что готов разбить любое его изображение, какое ему только попадётся на глаза.

Холмс откинулся в кресле.

— Это не по моей части, — сказал он.

— Вот именно. То же самое сказал и я. Но когда этот человек совершает кражу со взломом, чтобы разбить изображения, которые ему не принадлежат, дело уходит от доктора и переходит к полицейскому.

Холмс снова выпрямился.

— Кража со взломом! Это уже занятнее. Позвольте услышать подробности.

Лестрейд достал свою служебную записную книжку и освежил память по её страницам.

— Первый случай был заявлен четыре дня назад, — сказал он. — Он произошёл в лавке Морза Хадсона, у которого на Кеннингтон-роуд есть заведение по продаже картин и статуй. Приказчик на минуту вышел из передней части лавки, как вдруг услышал грохот и, поспешив назад, обнаружил, что гипсовый бюст Наполеона, стоявший на прилавке среди нескольких других произведений искусства, разбит вдребезги. Он выбежал на улицу, но, хотя несколько прохожих утверждали, что заметили какого-то человека, выскочившего из лавки, он никого не увидел и не нашёл никакого способа опознать негодяя. Всё это выглядело как один из тех бессмысленных актов хулиганства, что случаются время от времени, и было заявлено в таком виде постовому констеблю. Гипсовый слепок стоил не более нескольких шиллингов, и всё это дело казалось слишком ребяческим, чтобы заводить особое расследование.

— Однако второй случай был серьёзнее, а также куда любопытнее. Он произошёл только прошлой ночью.

— На Кеннингтон-роуд, в нескольких сотнях ярдов от лавки Морза Хадсона, живёт известный врач по имени доктор Барникот, у которого одна из самых обширных практик на южном берегу Темзы. Его жилище и главный приёмный кабинет находятся на Кеннингтон-роуд, но у него есть ещё филиал с приёмной и аптекой на Лоуэр-Брикстон-роуд, в двух милях оттуда. Этот доктор Барникот — восторженный поклонник Наполеона, и дом его полон книг, картин и реликвий французского императора. Некоторое время назад он приобрёл у Морза Хадсона два одинаковых гипсовых слепка знаменитой головы Наполеона работы французского скульптора Девина. Один из них он поставил в прихожей своего дома на Кеннингтон-роуд, а другой — на каминной полке в приёмной на Лоуэр-Брикстон. И вот, когда доктор Барникот спустился нынче утром, он с изумлением обнаружил, что ночью в его дом забрались воры, но ничего не взяли, кроме гипсовой головы из прихожей. Её вынесли наружу и с яростью разбили о садовую стену, под которой и были найдены её осколки.

Холмс потёр руки.

— Это, безусловно, весьма ново, — сказал он.

— Я так и думал, что вам это придётся по вкусу. Но это ещё не всё. Доктору Барникоту надлежало быть в своей приёмной к двенадцати часам, и можете представить его изумление, когда, придя туда, он обнаружил, что окно за ночь было открыто, а осколки его второго бюста разбросаны по всей комнате. Он был разбит в прах прямо там, где стоял. Ни в том, ни в другом случае не осталось никаких следов, которые дали бы нам ключ к преступнику или безумцу, учинившему это озорство. Вот, мистер Холмс, теперь вы располагаете фактами.

— Они необычны, чтобы не сказать гротескны, — заметил Холмс. — Позвольте спросить, были ли оба бюста, разбитые в комнатах доктора Барникота, точными копиями того, что уничтожили в лавке Морза Хадсона?

— Они были отлиты из одной и той же формы.

— Такой факт должен свидетельствовать против предположения, будто человеком, который их разбивает, движет некая всеобщая ненависть к Наполеону. Если учесть, сколько сотен статуй великого императора должно существовать в Лондоне, то чересчур смело допускать такое совпадение, чтобы разборчивый иконоборец случайно начал именно с трёх экземпляров одного и того же бюста.

— Что ж, я думал так же, как и вы, — сказал Лестрейд. — С другой стороны, этот Морз Хадсон — поставщик бюстов в той части Лондона, а эти три были единственными, что находились в его лавке долгие годы. Так что, хотя, как вы говорите, в Лондоне есть многие сотни статуй, весьма вероятно, что эти три были единственными в том районе. Стало быть, местный фанатик начал бы именно с них. Что вы думаете, доктор Уотсон?

— Возможности мономании не имеют пределов, — ответил я. — Существует состояние, которое современные французские психологи назвали idée fixe и которое может быть само по себе пустячным и сопровождаться полным здравомыслием во всём остальном. Человек, много читавший о Наполеоне или, возможно, унаследовавший семейную обиду, нанесённую великой войной, вполне мог бы образовать такую idée fixe и под её влиянием оказаться способным на любое фантастическое бесчинство.

— Это не годится, дорогой мой Уотсон, — сказал Холмс, покачивая головой, — ибо никакая idée fixe не помогла бы вашему занятному мономану выяснить, где именно находятся эти бюсты.

— Ну а как же вы это объясните?

— Я и не пытаюсь. Замечу лишь, что в эксцентрических действиях этого господина есть некоторая система. Например, в прихожей доктора Барникота, где шум мог бы разбудить домочадцев, бюст вынесли наружу, прежде чем разбить, тогда как в приёмной, где опасность поднять тревогу была меньше, его разбили прямо на месте. Дело кажется нелепо ничтожным, и всё же я не осмелюсь назвать что-либо пустячным, когда вспоминаю, что иные из самых классических моих дел начинались с самого малообещающего. Вы помните, Уотсон, как ужасная история с семейством Абернетти впервые привлекла моё внимание тем, насколько глубоко петрушка погрузилась в масло в жаркий день. Посему я не могу позволить себе усмехнуться над вашими тремя разбитыми бюстами, Лестрейд, и буду вам весьма обязан, если вы дадите мне знать о любом новом повороте в столь необычной цепи событий.

Развитие событий, которого просил мой друг, наступило быстрее и в бесконечно более трагической форме, чем он мог вообразить. Я ещё одевался в своей спальне на следующее утро, когда раздался стук в дверь и вошёл Холмс с телеграммой в руке. Он прочёл её вслух:

«Приезжайте немедленно, Питт-стрит, 131, Кенсингтон. — ЛЕСТРЕЙД».

— Что же это такое? — спросил я.

— Не знаю, может быть что угодно. Но подозреваю, что это продолжение истории со статуями. В таком случае наш приятель, крушитель изваяний, начал действовать в другом квартале Лондона. На столе кофе, Уотсон, а у дверей меня ждёт кэб.

Через полчаса мы добрались до Питт-стрит — тихой маленькой заводи прямо подле одного из самых бурных потоков лондонской жизни. Дом номер 131 был одним из целого ряда плоскогрудых, добропорядочных и в высшей степени непоэтичных жилищ. Подъехав, мы увидели, что ограда перед домом облеплена любопытной толпой. Холмс присвистнул.

— Ей-богу! Тут по меньшей мере покушение на убийство. Ничто меньшее не удержит лондонского мальчишку-рассыльного. В сутулых плечах и вытянутой шее вон того малого читается акт насилия. Что это, Уотсон? Верхние ступени вымыты, а нижние сухие. Следов, во всяком случае, довольно! Ну-ну, вон Лестрейд в переднем окне, сейчас мы всё узнаем.

Полицейский встретил нас с весьма мрачным лицом и провёл в гостиную, где взад и вперёд расхаживал крайне растрёпанный и взволнованный пожилой человек в фланелевом халате. Его представили нам как хозяина дома — мистера Хораса Харкера из Синдиката центральной прессы.

— Это опять история с бюстами Наполеона, — сказал Лестрейд. — Вчера вечером вы вроде бы заинтересовались, мистер Холмс, вот я и подумал, что вам, пожалуй, приятно будет присутствовать теперь, когда дело приняло куда более серьёзный оборот.

— Какой же оборот оно приняло?

— Убийство. Мистер Харкер, не расскажете ли вы этим джентльменам в точности, что произошло?

Человек в халате повернулся к нам с самым скорбным выражением лица.

— Поразительная штука, — сказал он, — что всю свою жизнь я собирал чужие новости, а теперь, когда настоящая новость свалилась на меня самого, я так растерян и сбит с толку, что двух слов связать не могу. Явись я сюда как журналист, я бы взял интервью у самого себя и добыл бы по два столбца в каждой вечерней газете. А выходит, что я даром раздаю ценный материал, снова и снова пересказывая свою историю целой веренице разных людей, и сам не могу извлечь из неё никакой пользы. Однако имя ваше мне доводилось слышать, мистер Шерлок Холмс, и если только вы разъясните это странное дело, то за труд рассказывать вам эту историю я буду вознаграждён.

Холмс сел и приготовился слушать.

— Всё это словно вращается вокруг того бюста Наполеона, который я купил для этой самой комнаты месяца четыре назад. Я приобрёл его по дешёвке у братьев Хардинг, через две двери от станции Хай-стрит. Немалая часть моей журналистской работы делается по ночам, и я нередко пишу до самого рассвета. Так было и сегодня. Я сидел в своей каморке, что расположена в задней части дома под самой крышей, около трёх часов, как вдруг мне почудилось, что внизу раздались какие-то звуки. Я прислушался, но они не повторились, и я решил, что доносятся они с улицы. И вдруг, минут через пять, раздался самый жуткий вопль — самый страшный звук, мистер Холмс, какой я когда-либо слышал. Он будет звенеть у меня в ушах, покуда я жив. Минуту или две я сидел, оцепенев от ужаса. Потом я схватил кочергу и спустился вниз. Войдя в эту комнату, я увидел, что окно распахнуто настежь, и тотчас заметил, что бюст исчез с каминной полки. Зачем вору понадобилось брать такую вещь, выше моего разумения, ведь это был всего лишь гипсовый слепок, не имевший ровно никакой ценности.

— Вы сами можете убедиться, что всякий, выходя через это открытое окно, мог бы одним широким шагом ступить на порог парадной двери. Именно так вор, очевидно, и поступил, поэтому я обошёл кругом и отворил дверь. Шагнув в темноту, я едва не споткнулся о мертвеца, лежавшего там. Я побежал за светом, и вот он — бедняга с огромной раной на горле, а вокруг всё плавало в крови. Он лежал на спине, подтянув колени, с ужасающе разинутым ртом. Он будет являться мне во сне. Я едва успел свистнуть в свой полицейский свисток, а затем, должно быть, лишился чувств, ибо ничего больше не помню, пока не обнаружил полицейского, стоящего надо мной в прихожей.

— Так кто же был убитый? — спросил Холмс.

— Ничто не указывает на то, кто он такой, — сказал Лестрейд. — Тело вы увидите в морге, но мы пока ничего из него не извлекли. Это высокий, загорелый, очень крепкий мужчина не старше тридцати лет. Одет он бедно, и всё же на рабочего не походит. Рядом с ним в луже крови лежал складной нож с роговой рукоятью. Было ли это орудием, которым совершили злодеяние, или же нож принадлежал самому убитому, я не знаю. На одежде его не было никакого имени, а в карманах не оказалось ничего, кроме яблока, куска бечёвки, карты Лондона за шиллинг и фотографии. Вот она.

Снимок был, очевидно, сделан наспех маленьким аппаратом. Он изображал живого, остролицего человека, похожего на обезьяну, с густыми бровями и весьма своеобразным выступом нижней части лица, точно морда павиана.

— А что сталось с бюстом? — спросил Холмс, тщательно изучив эту фотографию.

— Весть о нём мы получили как раз перед вашим приходом. Он был найден в палисаднике пустующего дома на Кэмпден-Хаус-роуд. Он разбит вдребезги. Я как раз собираюсь пойти взглянуть на него. Вы пойдёте?

— Разумеется. Я только должен ещё раз осмотреться. — Он оглядел ковёр и окно. — У этого молодца были либо очень длинные ноги, либо он был на редкость проворным человеком, — сказал он. — При том, что внизу приямок, дотянуться до этого подоконника и открыть окно было делом непростым. Возвращаться было сравнительно легко. Вы пойдёте с нами взглянуть на останки вашего бюста, мистер Харкер?

Безутешный журналист уселся за письменный стол.

— Надо попытаться извлечь из этого хоть что-нибудь, — сказал он, — хотя я не сомневаюсь, что первые выпуски вечерних газет уже вышли со всеми подробностями. Вот моё вечное везение! Помните, как в Донкастере обрушилась трибуна? Так вот, я был единственным журналистом на той трибуне, и моя газета оказалась единственной, где не было об этом ни строчки, ибо я был слишком потрясён, чтобы писать. А теперь я опоздаю с убийством, совершённым на моём собственном пороге.

Когда мы выходили из комнаты, до нас донёсся визгливый скрип его пера по писчей бумаге.

Место, где нашли осколки бюста, находилось всего в нескольких сотнях ярдов. Впервые наши взгляды упали на это изображение великого императора, которое, казалось, разжигало в душе неизвестного столь неистовую, разрушительную ненависть. Оно валялось на траве, разбитое на мелкие черепки. Холмс поднял несколько из них и внимательно осмотрел. По сосредоточенному лицу и целеустремлённым движениям я понял, что он наконец напал на след.

— Ну что? — спросил Лестрейд.

Холмс пожал плечами.

— Нам ещё далеко до конца, — сказал он. — И всё же… и всё же… да, у нас есть несколько многозначительных фактов, от которых можно оттолкнуться. В глазах этого странного преступника обладание ничтожным бюстом стоило больше человеческой жизни. Это раз. Затем есть примечательное обстоятельство: он не разбил бюст в доме или сразу за порогом, если разбить его было его единственной целью.

— Он был выбит из колеи и переполошён встречей с тем, другим. Едва ли он соображал, что делает.

— Что ж, это вполне вероятно. Но я хочу особо обратить ваше внимание на расположение того дома, в саду которого был уничтожен бюст.

Лестрейд огляделся.

— Дом был пуст, и он знал, что в саду его никто не потревожит.

— Да, но выше по улице есть ещё один пустой дом, мимо которого он неизбежно прошёл, прежде чем добрался до этого. Почему он не разбил бюст там, если очевидно, что с каждым ярдом, что он нёс его, возрастал риск встретить кого-нибудь?

— Сдаюсь, — сказал Лестрейд.

Холмс указал на уличный фонарь над нашими головами.

— Здесь он мог видеть, что делает, а там — нет. Вот его резон.

— Ей-богу, верно! — воскликнул сыщик. — Теперь, когда я об этом задумался, бюст доктора Барникота ведь тоже разбили неподалёку от его красного фонаря. Ну хорошо, мистер Холмс, что нам делать с этим фактом?

— Запомнить его — занести в картотеку. Позже мы можем наткнуться на что-нибудь, что с ним свяжется. Какие шаги вы намерены предпринять теперь, Лестрейд?

— Самый практичный способ, на мой взгляд, — установить личность убитого. Тут не должно быть особых затруднений. Когда мы выясним, кто он и с кем водился, у нас будет хорошая отправная точка, чтобы узнать, что он делал прошлой ночью на Питт-стрит и кто встретил его и убил на пороге дома мистера Хораса Харкера. Разве вы не согласны?

— Несомненно; и всё же я подошёл бы к делу не совсем так.

— А как бы вы поступили?

— О, вы не должны позволять мне влиять на вас. Предлагаю вам идти своим путём, а мне — своим. Потом сравним заметки, и каждый дополнит другого.

— Прекрасно, — сказал Лестрейд.

— Если вы вернётесь на Питт-стрит, повидайтесь с мистером Хорасом Харкером. Передайте ему от меня, что я вполне утвердился в мнении: прошлой ночью в его доме был опасный маньяк-убийца, одержимый наполеоновским помешательством. Это пригодится для его статьи.

Лестрейд уставился на него.

— Неужели вы это серьёзно?

Холмс улыбнулся.

— Разве нет? Что ж, пожалуй, нет. Но я уверен, что это заинтересует мистера Хораса Харкера и подписчиков Центрального пресс-синдиката. Ну а теперь, Уотсон, полагаю, мы убедимся, что нас ждёт долгий и довольно запутанный трудовой день. Я был бы рад, Лестрейд, если бы вам было удобно встретиться с нами на Бейкер-стрит сегодня в шесть вечера. А до тех пор мне хотелось бы оставить у себя эту фотографию, найденную в кармане убитого. Возможно, мне придётся просить вашего общества и содействия в небольшой вылазке, которую предстоит совершить сегодня ночью, если моя цепь рассуждений окажется верной. А до тех пор — до свидания и удачи!

Мы с Шерлоком Холмсом отправились пешком на Хай-стрит, где остановились у лавки братьев Хардинг, в которой был куплен бюст. Молодой приказчик сообщил нам, что мистер Хардинг будет отсутствовать до полудня, а сам он здесь человек новый и ничего рассказать не может. На лице Холмса отразились разочарование и досада.

— Что ж, что ж, нельзя же ожидать, что всё пойдёт нам навстречу, Уотсон, — сказал он наконец. — Придётся вернуться после полудня, раз мистер Хардинг появится не раньше. Как вы, без сомнения, уже догадались, я пытаюсь проследить происхождение этих бюстов, чтобы выяснить, нет ли в них чего-то особенного, что объяснило бы их примечательную судьбу. Давайте-ка отправимся к мистеру Морсу Хадсону на Кеннингтон-роуд и посмотрим, не прольёт ли он свет на эту загадку.

Час езды привёл нас к заведению торговца картинами. Это был маленький, коренастый человек с красным лицом и вспыльчивым нравом.

— Да, сэр. Прямо на моём прилавке, сэр, — сказал он. — Не знаю, за что мы платим налоги и подати, если всякий проходимец может войти и переколотить чужой товар. Да, сэр, это я продал доктору Барникоту две его статуи. Возмутительно, сэр! Нигилистский заговор — вот как я это понимаю. Никто, кроме анархиста, не станет расхаживать и колотить статуи. Красные республиканцы — вот как я их называю. У кого я взял статуи? Не понимаю, при чём тут это. Ну, если вам так уж хочется знать, я взял их у «Гелдер и компания» на Чёрч-стрит, в Степни. Это хорошо известная в нашем деле фирма, и вот уже двадцать лет. Сколько их у меня было? Три — два да один будет три, — два для доктора Барникота и один разбитый средь бела дня на моём собственном прилавке. Знаю ли я эту фотографию? Нет, не знаю. А впрочем, знаю. Да ведь это Беппо. Он был вроде итальянца-подёнщика, помогал по лавке. Умел немного резать по камню, золотить, вставлять в рамы да выполнять всякую мелкую работу. На прошлой неделе этот малый от меня ушёл, и с тех пор я о нём ничего не слыхал. Нет, я не знаю, ни откуда он взялся, ни куда делся. Пока он был здесь, я против него ничего не имел. Он ушёл за два дня до того, как разбили бюст.

— Что ж, это всё, чего мы могли разумно ожидать от Морса Хадсона, — сказал Холмс, когда мы вышли из лавки. — Этот Беппо оказывается общим звеном и в Кеннингтоне, и в Кенсингтоне, так что ради этого стоило проехать десять миль. Ну а теперь, Уотсон, направимся к «Гелдер и компания» в Степни, к истоку и первоисточнику бюстов. Я буду удивлён, если мы не получим там кое-какой помощи.

Одну за другой мы проезжали окраины фешенебельного Лондона, гостиничного Лондона, театрального Лондона, литературного Лондона, торгового Лондона и, наконец, Лондона морского, пока не добрались до прибрежного города со стотысячным населением, где доходные дома изнывают от духоты и смрадят отбросами Европы. Здесь, на широкой улице, некогда служившей обиталищем богатых лондонских купцов, мы нашли скульптурную мастерскую, которую искали. Снаружи раскинулся обширный двор, заваленный надгробным камнем. Внутри был большой зал, где полсотни рабочих резали и лепили. Управляющий, крупный белокурый немец, принял нас учтиво и на все вопросы Холмса дал ясные ответы. Справка по его книгам показала, что с мраморной копии наполеоновской головы работы Девина были сняты сотни слепков, но что три из них, отправленные Морсу Хадсону год с лишним назад, составляли половину партии из шести, а другие три были отосланы братьям Хардинг в Кенсингтон. Не было никакой причины, отчего бы эти шесть отличались от прочих слепков. Он не мог предложить ни малейшего объяснения тому, зачем кому-то понадобилось их уничтожать, — по правде говоря, он посмеялся над самой этой мыслью. Оптовая цена их составляла шесть шиллингов, но розничный торговец брал двенадцать и больше. Слепок снимался в двух формах, с каждой стороны лица, а затем эти два гипсовых профиля соединялись, образуя целый бюст. Работу обычно выполняли итальянцы, в том самом зале, где мы стояли. По готовности бюсты выставляли на стол в коридоре сохнуть, а после отправляли на склад. Больше он ничего не мог нам сообщить.

Но предъявление фотографии произвело на управляющего разительное действие. Лицо его вспыхнуло гневом, а брови насупились над голубыми тевтонскими глазами.

— Ах, негодяй! — вскричал он. — Да, конечно, я его прекрасно знаю. Наше заведение всегда было почтенным, и единственный раз, когда у нас побывала полиция, был как раз из-за этого молодца. Больше года тому назад. Он пырнул ножом другого итальянца на улице, а потом явился в мастерскую с полицией по пятам, и его взяли прямо здесь. Звали его Беппо — фамилии я так и не узнал. Поделом мне за то, что нанял человека с этакой физиономией. Но работник он был хороший — из лучших.

— Что ему присудили?

— Тот, другой, выжил, и он отделался годом. Не сомневаюсь, что теперь он уже на воле, но сюда сунуть нос не посмел. У нас тут работает его двоюродный брат, и, полагаю, он мог бы сказать вам, где его найти.

— Нет, нет, — воскликнул Холмс, — ни слова двоюродному брату, ни слова, умоляю вас. Дело это весьма важное, и чем дальше я в него углубляюсь, тем важнее оно, как видно, становится. Заглянув в вашу книгу по поводу продажи тех слепков, я заметил, что дата была третье июня прошлого года. Не могли бы вы назвать день, когда арестовали Беппо?

— Приблизительно я мог бы сказать по платёжной ведомости, — ответил управляющий. — Да, — продолжал он, полистав страницы, — в последний раз ему заплатили двадцатого мая.

— Благодарю вас, — сказал Холмс. — Не думаю, что мне стоит и дальше посягать на ваше время и терпение. — С последним предостережением, чтобы он никому не обмолвился о наших изысканиях, мы вновь обратили лица к западу.

День уже клонился к вечеру, когда мы смогли наскоро перекусить в ресторане. Афиша у входа возвещала: «Кенсингтонское злодеяние. Убийство, совершённое безумцем», а содержание газеты показывало, что мистер Хорас Харкер всё-таки протолкнул свой отчёт в печать. Два столбца были заняты в высшей степени сенсационным и цветистым изложением всего происшествия. Холмс прислонил газету к судку для приправ и читал за едой. Раз или два он усмехнулся.

— Всё в порядке, Уотсон, — сказал он. — Послушайте вот это:

«Отрадно сознавать, что в этом деле не может быть расхождений во мнениях, ибо мистер Лестрейд, один из опытнейших чинов официальной полиции, и мистер Шерлок Холмс, известный эксперт-консультант, оба пришли к заключению, что гротескная череда событий, столь трагически завершившихся, порождена скорее умопомешательством, нежели преднамеренным преступлением. Никакое объяснение, кроме душевного расстройства, не в силах охватить эти факты».

— Пресса, Уотсон, — институт весьма ценный, если только уметь ею пользоваться. А теперь, если вы вполне закончили, вернёмся в Кенсингтон и послушаем, что скажет по этому поводу управляющий братьев Хардинг.

Основатель этого крупного торгового заведения оказался бойким, живым человечком, весьма щеголеватым и проворным, с ясной головой и подвешенным языком.

— Да, сэр, я уже прочёл отчёт в вечерних газетах. Мистер Хорас Харкер — наш покупатель. Мы поставили ему бюст несколько месяцев назад. Три бюста этого рода мы заказали у «Гелдер и компания» в Степни. Все они теперь распроданы. Кому? О, я полагаю, что, заглянув в нашу книгу продаж, мы легко сможем вам это сказать. Да, вот и записи. Один, как видите, мистеру Харкеру, один — мистеру Джосайе Брауну, в «Лабурнум-Лодж», Лабурнум-Вейл, Чизик, и один — мистеру Сэндефорду, на Лоуэр-Гроув-роуд, в Рединге. Нет, я никогда не видел лица, которое вы показываете мне на фотографии. Такое едва ли забудешь, не правда ли, сэр, ведь я редко встречал столь безобразное. Есть ли у нас в штате итальянцы? Да, сэр, несколько среди наших работников и уборщиков. Полагаю, они могли бы заглянуть в эту книгу продаж, если бы захотели. Особой причины сторожить её нет. Ну и ну, весьма странное дело, и я надеюсь, что вы дадите мне знать, если из ваших розысков что-нибудь выйдет.

Холмс за время рассказа мистера Хардинга сделал несколько заметок, и я видел, что оборот, который принимали события, вполне его удовлетворял. Однако он не проронил ни слова, кроме того, что, если мы не поторопимся, то опоздаем на встречу с Лестрейдом. И действительно, когда мы добрались до Бейкер-стрит, сыщик был уже там, и мы застали его расхаживающим взад-вперёд в лихорадке нетерпения. Значительность его вида показывала, что дневные труды не пропали даром.

— Ну что? — спросил он. — Как удача, мистер Холмс?

— День у нас выдался весьма хлопотный и не вполне бесплодный, — объяснил мой друг. — Мы повидали и розничных торговцев, и оптовых изготовителей. Теперь я могу проследить путь каждого бюста от самого начала.

— Бюстов! — вскричал Лестрейд. — Ну-ну, у вас свои методы, мистер Шерлок Холмс, и не мне против них слово молвить, но, думаю, я потрудился нынче удачнее вашего. Я установил личность убитого.

— Да что вы говорите?

— И нашёл причину преступления.

— Превосходно!

— У нас есть инспектор, который специализируется на Сафрон-Хилле и Итальянском квартале. Так вот, на шее у убитого был некий католический образок, а это, вместе с цветом его кожи, навело меня на мысль, что он с юга. Инспектор Хилл узнал его с первого взгляда. Его звали Пьетро Венуччи, он из Неаполя и один из отъявленнейших головорезов Лондона. Он связан с мафией, которая, как вам известно, является тайным политическим обществом, приводящим свои приговоры в исполнение убийством. Теперь вы видите, как дело начинает проясняться. Тот, другой, вероятно, тоже итальянец и член мафии. Он каким-то образом нарушил её законы. Пьетро пущен по его следу. Вероятно, фотография, найденная нами в его кармане, — это и есть тот самый человек, чтобы не всадить нож не в того. Он выслеживает молодца, видит, как тот входит в дом, ждёт снаружи, а в схватке получает собственную смертельную рану. Как вам это, мистер Шерлок Холмс?

Холмс одобрительно захлопал в ладоши.

— Отлично, Лестрейд, отлично! — воскликнул он. — Но я не совсем уловил ваше объяснение того, зачем разбивали бюсты.

— Бюсты! Вы никак не можете выкинуть эти бюсты из головы. В конце концов, это пустяки — мелкая кража, полгода тюрьмы, самое большее. А расследуем-то мы убийство, и я говорю вам, что держу все нити в своих руках.

— А следующий шаг?

— Совсем простой. Я отправлюсь с Хиллом в итальянский квартал, найду человека, чья фотография у нас имеется, и арестую его по обвинению в убийстве. Поедете с нами?

— Пожалуй, нет. Думаю, мы можем добиться цели более простым путём. Наверняка сказать не могу, ибо всё зависит… ну, всё зависит от обстоятельства, совершенно нам неподвластного. Но я питаю большие надежды — по сути, ставки ровно два к одному, — что, если вы отправитесь с нами сегодня вечером, я сумею помочь вам взять его за шиворот.

— В итальянском квартале?

— Нет, я склонен думать, что Чизик — адрес, где его отыскать вернее. Если вы поедете со мной в Чизик сегодня вечером, Лестрейд, я обещаю завтра отправиться с вами в итальянский квартал, и от этой отсрочки никакого вреда не будет. А теперь, полагаю, несколько часов сна пойдут всем нам на пользу, ибо я не намерен выезжать раньше одиннадцати, и вряд ли мы вернёмся до утра. Вы отобедаете с нами, Лестрейд, а затем милости прошу располагаться на диване, пока не настанет пора трогаться в путь. Тем временем, Уотсон, я был бы рад, если бы вы вызвали посыльного, ибо мне нужно отправить письмо, и притом важно, чтобы оно ушло немедленно.

Весь вечер Холмс провёл, роясь в подшивках старых ежедневных газет, которыми была набита одна из наших кладовых. Когда он наконец спустился, в глазах его светилось торжество, но ни мне, ни Лестрейду он не сказал ни слова о результатах своих изысканий. Что до меня, то я шаг за шагом следовал за методами, которыми он распутывал многочисленные извивы этого сложного дела, и, хотя ещё не видел цели, к которой мы должны были прийти, я отчётливо понимал, что Холмс ожидает от этого нелепого преступника покушения на два оставшихся бюста, один из которых, как я помнил, находился в Чизике. Несомненно, целью нашей поездки было застигнуть его на месте преступления, и я не мог не восхищаться хитростью, с какой мой друг подсунул в вечернюю газету ложный след, чтобы внушить молодцу уверенность, будто он может безнаказанно продолжать своё дело. Я не удивился, когда Холмс предложил мне взять с собой револьвер. Сам он захватил свой излюбленный хлыст со свинчаткой.

В одиннадцать у дверей стоял четырёхколёсный кэб, и в нём мы доехали до места по ту сторону Хаммерсмитского моста. Здесь кучеру велено было ждать. Короткая прогулка привела нас на уединённую улочку, окаймлённую приятными на вид домами, каждый из которых стоял в собственном садике. При свете уличного фонаря мы прочли на воротном столбе одного из них: «Лабурнум-вилла». Обитатели, очевидно, уже отошли ко сну, ибо всё было темно, кроме веерного оконца над входной дверью, отбрасывавшего единственный расплывчатый круг света на садовую дорожку. Деревянный забор, отделявший участок от улицы, отбрасывал густую чёрную тень на свою внутреннюю сторону, и вот в этой-то тени мы и притаились.

— Боюсь, ждать вам придётся долго, — прошептал Холмс. — Возблагодарим судьбу, что нет дождя. Не думаю, что мы можем позволить себе даже закурить, чтобы скоротать время. Впрочем, шансы два к одному, что мы получим нечто в награду за наши труды.

Однако выяснилось, что наше бдение не будет столь долгим, как заставил нас опасаться Холмс, и завершилось оно самым внезапным и необычайным образом. В одно мгновение, без малейшего звука, который предупредил бы нас о его приближении, садовая калитка распахнулась, и гибкая тёмная фигура, стремительная и проворная, точно обезьяна, метнулась вверх по садовой дорожке. Мы видели, как она мелькнула сквозь полосу света, падавшего из-над двери, и растворилась в чёрной тени дома. Настала долгая пауза, в течение которой мы затаили дыхание, а затем до нашего слуха донёсся тихий-тихий скрип. Открывали окно. Шум смолк, и снова воцарилась долгая тишина. Молодец пробирался в дом. Мы увидели внезапную вспышку потайного фонаря внутри комнаты. То, что он искал, там, очевидно, не оказалось, ибо мы снова увидели вспышку сквозь другую штору, а затем сквозь третью.

— Проберёмся к открытому окну. Схватим его, когда он полезет наружу, — шепнул Лестрейд.

Но, прежде чем мы успели двинуться, человек уже показался снова. Когда он вышел в мерцающее пятно света, мы увидели, что под мышкой он несёт нечто белое. Он воровато огляделся по сторонам. Тишина безлюдной улицы успокоила его. Повернувшись к нам спиной, он опустил свою ношу, и в следующий миг раздался звук резкого удара, за которым последовали стук и дребезг. Человек был так поглощён своим делом, что не услышал наших шагов, когда мы крались через лужайку. Прыжком тигра Холмс очутился у него на спине, а мгновение спустя мы с Лестрейдом схватили его за запястья, и наручники защёлкнулись. Когда мы перевернули его, я увидел отвратительное, землистое лицо с искажёнными, яростными чертами, свирепо глядевшее на нас снизу вверх, и понял, что перед нами и вправду тот самый человек с фотографии, которого мы изловили.

Но не пленнику уделял внимание Холмс. Присев на корточки на пороге, он самым тщательным образом изучал то, что человек вынес из дома. Это был бюст Наполеона, точь-в-точь такой же, как тот, что мы видели поутру, и разбит он был на такие же осколки. Холмс бережно подносил каждый обломок к свету, но ни один из них ничем не отличался от прочих кусков расколотого гипса. Едва он завершил свой осмотр, как в прихожей вспыхнул свет, дверь отворилась, и на пороге предстал хозяин дома — весёлый, полный господин в рубашке и брюках.

— Мистер Джосайя Браун, я полагаю? — сказал Холмс.

— Да, сэр; а вы, без сомнения, мистер Шерлок Холмс? Я получил записку, которую вы прислали с посыльным, и сделал в точности так, как вы велели. Мы заперли все двери изнутри и стали ждать событий. Что ж, я премного рад видеть, что вы изловили негодяя. Надеюсь, господа, вы войдёте и подкрепитесь.

Однако Лестрейду не терпелось водворить своего человека в надёжное место, а потому спустя несколько минут наш кэб был вызван, и все четверо мы уже направлялись в Лондон. Ни слова не проронил наш пленник, но так и сверлил нас взглядом из-под спутанных косм, а однажды, когда моя рука очутилась, казалось, в пределах его досягаемости, он щёлкнул зубами, будто голодный волк. В полицейском участке мы задержались ровно настолько, чтобы узнать, что при обыске его одежды не нашли ничего, кроме нескольких шиллингов да длинного ножа в ножнах, на рукояти которого виднелись обильные следы недавней крови.

— Всё в порядке, — сказал Лестрейд, когда мы расставались. — Хилл знает всю эту публику, он назовёт нам его имя. Вот увидите, моя теория насчёт мафии оправдается вполне. Но я, право же, чрезвычайно обязан вам, мистер Холмс, за то мастерство, с каким вы наложили на него руку. Я пока не вполне всё это разумею.

— Боюсь, час слишком поздний для объяснений, — сказал Холмс. — К тому же остаётся одна-две подробности, ещё не доведённые до конца, а это одно из тех дел, которые стоит доводить до самого завершения. Если вы заглянете ко мне ещё раз, завтра в шесть часов, я, думаю, сумею показать вам, что даже теперь вы не постигли всего смысла этой истории, которая заключает в себе черты, делающие её совершенно небывалой в летописи преступлений. Если я когда-нибудь позволю вам, Уотсон, описать ещё какую-либо из моих маленьких задач, предвижу, что вы оживите свои страницы рассказом о необычайном приключении с наполеоновскими бюстами.

Когда мы встретились снова на следующий вечер, Лестрейд располагал обширными сведениями касательно нашего пленника. Звали его, как выяснилось, Беппо, второе имя неизвестно. В итальянской колонии он был хорошо известным бездельником. Некогда он был искусным ваятелем и зарабатывал на жизнь честным трудом, но затем сбился на дурную дорожку и уже дважды побывал в тюрьме — раз за мелкую кражу, а раз, как мы уже слышали, за то, что пырнул ножом своего земляка. По-английски он говорил безукоризненно. Причины, по которым он разбивал бюсты, всё ещё оставались неведомы, и он отказывался отвечать на любые вопросы об этом, но полиция установила, что эти самые бюсты вполне могли быть изготовлены его собственными руками, поскольку он занимался как раз таким ремеслом в заведении «Гелдер и Ко». Все эти сведения, добрую часть которых мы уже знали, Холмс выслушал с учтивым вниманием, но я, знавший его так хорошо, ясно видел, что мысли его витают где-то далеко, и различал за маской, которую он привык на себя надевать, смесь беспокойства и ожидания. Наконец он вздрогнул в кресле, и глаза его загорелись. Раздался звонок. Минуту спустя мы услышали шаги на лестнице, и в комнату ввели пожилого краснолицего господина с седеющими бакенбардами. В правой руке он держал старомодный ковровый саквояж, который поставил на стол.

— Мистер Шерлок Холмс здесь?

Мой друг поклонился и улыбнулся.

— Мистер Сэндефорд из Рединга, я полагаю? — сказал он.

— Да, сэр, боюсь, я немного припозднился, но поезда были неудобны. Вы писали мне о бюсте, что находится в моём владении.

— Именно так.

— Ваше письмо у меня при себе. Вы писали: «Я желаю приобрести копию наполеоновского бюста работы Девина и готов уплатить вам десять фунтов за тот, что имеется в вашем владении». Это верно?

— Совершенно верно.

— Меня немало удивило ваше письмо, ибо я не мог представить, откуда вам известно, что я обладаю подобной вещью.

— Разумеется, вы должны были удивиться, но объяснение весьма простое. Мистер Хардинг, из фирмы «Хардинг и братья», сказал, что они продали вам свой последний экземпляр, и дал мне ваш адрес.

— Ах, вот оно что, вот оно как? А сказал он вам, сколько я за него заплатил?

— Нет, не сказал.

— Ну что ж, я человек честный, хоть и не слишком богатый. Я отдал за бюст всего пятнадцать шиллингов, и полагаю, вам следует знать это, прежде чем я возьму у вас десять фунтов.

— Ваша щепетильность, право же, делает вам честь, мистер Сэндефорд. Но я назвал эту цену и намерен её держаться.

— Что ж, это весьма благородно с вашей стороны, мистер Холмс. Я привёз бюст с собой, как вы меня и просили. Вот он! — Он раскрыл саквояж, и наконец мы увидели поставленным на наш стол целый и невредимый образец того самого бюста, который мы уже не раз видели в осколках.

Холмс достал из кармана бумагу и положил на стол десятифунтовую банкноту.

— Будьте любезны подписать эту бумагу, мистер Сэндефорд, в присутствии сих свидетелей. Здесь всего лишь сказано, что вы передаёте мне все права, какие когда-либо имели на этот бюст. Я, видите ли, человек методичный, и никогда не знаешь, какой оборот примут события впоследствии. Благодарю вас, мистер Сэндефорд; вот ваши деньги, и желаю вам доброго вечера.

Когда наш посетитель удалился, движения Шерлока Холмса приковали к себе всё наше внимание. Начал он с того, что вынул из ящика чистую белую тряпицу и расстелил её на столе. Затем поместил свежеприобретённый бюст в самом центре тряпицы. Наконец подхватил свой хлыст и нанёс Наполеону резкий удар по темени. Фигура разлетелась на куски, и Холмс жадно склонился над разбитыми останками. В следующее мгновение с громким торжествующим возгласом он поднял один осколок, в котором засел круглый тёмный предмет, точно изюмина в пудинге.

— Господа, — воскликнул он, — позвольте представить вам знаменитую чёрную жемчужину Борджиа!

Мы с Лестрейдом с минуту сидели в молчании, а затем, повинуясь безотчётному порыву, оба разразились рукоплесканиями, словно на удачной развязке пьесы. Румянец вспыхнул на бледных щеках Холмса, и он поклонился нам, как поклонился бы великий драматург, принимающий дань восхищения своих зрителей. Именно в такие мгновения он на миг переставал быть машиной для рассуждений и выдавал свою чисто человеческую любовь к восхищению и рукоплесканиям. Та же на редкость гордая и замкнутая натура, что с презрением отворачивалась от людской молвы, была способна до глубины растрогаться неподдельным изумлением и похвалой друга.

— Да, господа, — сказал он, — это самая знаменитая из ныне существующих в мире жемчужин, и на мою долю выпала удача путём связной цепи индуктивных умозаключений проследить её путь от спальни князя Колонна в отеле «Дэйкр», где она была утрачена, до нутра вот этого, последнего из шести наполеоновских бюстов, изготовленных фирмой «Гелдер и Ко» в Степни. Вы, конечно, помните, Лестрейд, шум, поднявшийся из-за исчезновения этой драгоценной вещицы, и тщетные усилия лондонской полиции её отыскать. Со мной самим тогда советовались по этому делу, но я не смог пролить на него ни малейшего света. Подозрение пало на горничную княгини, итальянку, и было доказано, что в Лондоне у неё есть брат, но никакой связи между ними установить не удалось. Горничную звали Лукреция Венуччи, и я не сомневаюсь, что этот Пьетро, убитый третьего дня ночью, и был тем самым братом. Я разыскал даты в старых газетных подшивках и обнаружил, что исчезновение жемчужины произошло ровно за два дня до ареста Беппо за какое-то насильственное преступление — событие, случившееся на фабрике «Гелдер и Ко» как раз в тот самый момент, когда эти бюсты изготовлялись. Теперь вы отчётливо видите последовательность событий, хотя видите их, разумеется, в обратном порядке по сравнению с тем, в каком они предстали передо мной. Жемчужина была у Беппо. Возможно, он украл её у Пьетро, возможно, был сообщником Пьетро, а возможно, служил посредником между Пьетро и его сестрой. Какое из этих решений верно — для нас не имеет значения.

— Главное то, что жемчужина была у него, и как раз в ту минуту, когда она находилась при нём, за ним по пятам гналась полиция. Он бросился к фабрике, на которой работал, зная, что в его распоряжении лишь считаные минуты, чтобы спрятать эту баснословную драгоценность, — иначе её нашли бы при обыске. В коридоре сохли шесть гипсовых бюстов Наполеона. Один из них ещё не застыл. В мгновение ока Беппо, искусный мастер, проделал в сыром гипсе небольшое отверстие, опустил туда жемчужину и несколькими прикосновениями вновь заровнял дырочку. Тайник был бесподобный. Отыскать жемчужину не смог бы никто. Но Беппо приговорили к году тюрьмы, а тем временем его шесть бюстов разошлись по всему Лондону. Он не мог сказать, в котором из них хранится его сокровище. Узнать это можно было, лишь разбив их. Даже если бы он потряс бюст, это ничего бы ему не открыло, ибо гипс был сырой, и жемчужина, скорее всего, пристала к нему изнутри — как оно на самом деле и случилось. Беппо не отчаивался и вёл свои поиски с немалой изобретательностью и упорством. Через двоюродного брата, работавшего у «Гелдера», он выведал названия розничных фирм, купивших бюсты. Ему удалось устроиться к Морсу Хадсону, и таким путём он выследил три из них. Жемчужины там не оказалось. Затем с помощью какого-то итальянца-служащего он сумел разузнать, куда попали остальные три. Первый был у Харкера. Там его выследил сообщник, считавший Беппо виновным в пропаже жемчужины, и в завязавшейся драке Беппо заколол его.

— Но если тот был его сообщником, зачем ему носить при себе его фотографию? — спросил я.

— Чтобы отыскать его, если бы понадобилось навести о нём справки у какого-нибудь третьего лица. Причина очевидная. Так вот, после убийства я рассчитал, что Беппо, вероятнее всего, поспешит, а не станет медлить. Он опасался, что полиция разгадает его тайну, и потому торопился, чтобы опередить её. Разумеется, я не мог утверждать, что он не нашёл жемчужину в бюсте у Харкера. Я даже не был вполне уверен, что речь идёт именно о жемчужине, но мне было ясно, что он что-то ищет, ибо он пронёс бюст мимо прочих домов, чтобы разбить его в саду, освещённом фонарём. Раз бюст Харкера был одним из трёх, шансы складывались именно так, как я вам сказал, — два к одному, что жемчужины в нём нет. Оставалось два бюста, и было очевидно, что первым делом он возьмётся за лондонский. Я предупредил обитателей дома, чтобы избежать второй трагедии, и мы отправились туда — с самым счастливым исходом. К тому времени я, конечно, уже знал наверняка, что мы охотимся за жемчужиной Борджиа. Имя убитого связало одно событие с другим. Оставался единственный бюст — редингский, — и жемчужина должна была быть в нём. Я купил его в вашем присутствии у владельца — и вот она перед нами.

Некоторое время мы сидели молча.

— Что ж, — сказал Лестрейд, — я видел, как вы вели множество дел, мистер Холмс, но не припомню, чтобы хоть одно было проведено более мастерски, чем это. В Скотленд-Ярде мы вам не завидуем. Нет, сэр, мы вами гордимся, и если вы завтра заглянете к нам, то не найдётся человека — от самого старого инспектора до самого молодого констебля, — который не был бы рад пожать вам руку.

— Благодарю вас! — сказал Холмс. — Благодарю вас! — и, отвернувшись, он показался мне более взволнованным тёплыми человеческими чувствами, чем я когда-либо его видел. Мгновение спустя он снова стал холодным и практичным мыслителем. — Уберите жемчужину в сейф, Уотсон, — сказал он, — и достаньте бумаги по делу о подлоге Конк-Синглтона. До свидания, Лестрейд. Если вам подвернётся какая-нибудь маленькая загадка, я буду счастлив, коли смогу, подсказать вам один-другой намёк для её разрешения.