Глава 12 из 13

Убийство в Эбби-Грейндж

Стояло горько-холодное, морозное утро на исходе зимы девяносто седьмого года, когда меня разбудило чьё-то настойчивое подёргивание за плечо. Это был Холмс. Свеча в его руке освещала напряжённое, склонённое надо мной лицо, и мне довольно было одного взгляда, чтобы понять: что-то стряслось.

— Вставайте, Уотсон, вставайте! — воскликнул он. — Игра началась. Ни слова! Одевайтесь и идёмте!

Десять минут спустя мы оба уже сидели в кэбе и катили по безмолвным улицам к вокзалу Чаринг-Кросс. Робко занималась первая зимняя заря, и мы смутно различали одинокие фигуры ранних мастеровых, что попадались нам навстречу, размытые и неясные в опаловой лондонской мгле. Холмс молча зарылся в свой тяжёлый плащ, и я с радостью последовал его примеру, ибо воздух был пронзительно холоден, а мы оба ещё не съели ни крошки.

Лишь после того, как мы выпили по чашке горячего чая на вокзале и заняли места в кентском поезде, мы достаточно отогрелись — он для того, чтобы говорить, а я для того, чтобы слушать. Холмс достал из кармана записку и прочёл вслух:

«Эбби-Грейндж, Маршем, Кент, 3:30 утра. ДОРОГОЙ МИСТЕР ХОЛМС!

Я был бы весьма рад Вашей немедленной помощи в деле, которое обещает стать поистине примечательным. Оно как раз в Вашем вкусе. За исключением того, что я освободил даму, всё будет сохранено в точности так, как я застал, но умоляю Вас не терять ни минуты, так как оставлять сэра Юстеса там трудно.

Искренне Ваш, СТЭНЛИ ХОПКИНС».

— Хопкинс вызывал меня семь раз, и всякий раз его призыв был вполне оправдан, — сказал Холмс. — Полагаю, что каждое из его дел нашло дорогу в вашу коллекцию, и должен признать, Уотсон, что у вас есть некоторая способность к отбору, которая искупает многое из того, что я порицаю в ваших повествованиях. Ваша роковая привычка смотреть на всё с точки зрения увлекательного рассказа, а не научного упражнения, погубила то, что могло бы стать поучительной и даже классической чередой демонстраций. Вы скользите по работе самой тонкой и деликатной, ради того чтобы задержаться на сенсационных подробностях, которые способны взволновать, но никак не наставить читателя.

— Отчего же вы не напишете их сами? — спросил я не без горечи.

— Напишу, дорогой Уотсон, непременно напишу. Сейчас, как вы знаете, я довольно занят, но собираюсь посвятить закатные свои годы составлению учебника, который сосредоточит всё искусство сыска в одном томе. Нынешнее наше расследование, судя по всему, — дело об убийстве.

— Так вы полагаете, что этот сэр Юстес мёртв?

— Думаю, да. Почерк Хопкинса выдаёт немалое волнение, а он человек не из чувствительных. Да, я заключаю, что произошло насилие и что тело оставлено для нашего осмотра. Простое самоубийство не заставило бы его послать за мной. Что до освобождения дамы, то, по всей видимости, она была заперта в своей комнате во время трагедии. Мы вращаемся в высшем свете, Уотсон, — хрустящая бумага, монограмма «E.B.», герб, живописный адрес. Думаю, друг Хопкинс оправдает свою репутацию, и утро у нас выдастся интересное. Преступление совершено вчера до полуночи.

— Но откуда вы это можете знать?

— Из расписания поездов и из расчёта времени. Пришлось вызвать местную полицию, ей нужно было снестись со Скотленд-Ярдом, Хопкинсу пришлось выехать, а он, в свою очередь, послал за мной. Всё это составляет добрую ночь работы. Ну вот мы и на станции Чизлхерст, и вскоре разрешим наши сомнения.

Проехав пару миль по узким просёлочным дорогам, мы очутились у ворот парка, которые отпер нам старый привратник; его измождённое лицо носило отпечаток какой-то большой беды. Аллея тянулась через величавый парк, меж рядов древних вязов, и упиралась в низкий, широко раскинувшийся дом с колоннами по фасаду в духе Палладио. Центральная его часть была, очевидно, весьма стара и укрыта плющом, но большие окна свидетельствовали о том, что были проведены современные переделки, а одно крыло дома казалось и вовсе новым. Юношеская фигура и живое, нетерпеливое лицо инспектора Стэнли Хопкинса встретили нас в распахнутых дверях.

— Очень рад, что вы приехали, мистер Холмс. И вы тоже, доктор Уотсон. Но, право, если бы можно было начать сызнова, я не стал бы вас беспокоить, ибо, с тех пор как дама пришла в себя, она дала столь ясный отчёт о происшествии, что нам почти нечего делать. Помните ту шайку взломщиков из Льюишема?

— Что, тех троих Рэндаллов?

— Именно; отца и двух сыновей. Это их работа. У меня нет ни малейшего сомнения. Две недели назад они обделали дельце в Сайденхеме, и их видели и описали. Довольно дерзко провернуть новое так скоро и так близко, но это они, вне всякого сомнения. На сей раз пахнет виселицей.

— Значит, сэр Юстес мёртв?

— Да, ему проломили голову его же собственной кочергой.

— Сэр Юстес Брэкенстолл, как мне сказал возница.

— Совершенно верно — один из богатейших людей в Кенте. Леди Брэкенстолл в утренней гостиной. Бедная дама, ей выпало ужаснейшее испытание. Когда я впервые её увидел, она казалась полумёртвой. Думаю, вам лучше всего повидать её и выслушать её рассказ о случившемся. А потом мы вместе осмотрим столовую.

Леди Брэкенстолл была особой незаурядной. Редко доводилось мне видеть столь грациозную фигуру, столь женственное обличие и столь прекрасное лицо. Она была блондинка, золотоволосая, синеглазая, и, без сомнения, обладала бы тем безупречным цветом лица, что сопутствует такой масти, если бы недавнее испытание не оставило её осунувшейся и измождённой. Страдания её были не только душевными, но и телесными, ибо над одним глазом вздувалась безобразная опухоль цвета сливы, которую её горничная, высокая, суровая женщина, усердно смачивала уксусом с водой. Дама, обессиленная, откинулась на кушетку, но её быстрый, зоркий взгляд, устремлённый на нас, когда мы вошли, и настороженное выражение прекрасного лица показывали, что ни ум её, ни мужество не были поколеблены страшным испытанием. Она была закутана в свободный халат синего с серебром цвета, но рядом на кушетке лежало чёрное, расшитое стеклярусом вечернее платье.

— Я уже рассказала вам всё, что произошло, мистер Хопкинс, — устало произнесла она. — Не могли бы вы повторить это за меня? Впрочем, если вы полагаете, что это необходимо, я расскажу этим господам о случившемся. Были они уже в столовой?

— Я решил, что им лучше сначала выслушать рассказ вашей милости.

— Я буду рада, когда вы уладите дело. Мне невыносимо думать, что он всё ещё лежит там. — Она содрогнулась и закрыла лицо руками. При этом движении свободные рукава халата соскользнули с её предплечий. Холмс издал восклицание.

— У вас есть и другие раны, сударыня! Что это? — На одной из белых округлых рук ярко выступали два багровых пятна. Она поспешно прикрыла их.

— Это пустяки. Это не имеет никакого отношения к сегодняшнему гнусному делу. Если вы и ваш друг присядете, я расскажу вам всё, что могу.

— Я жена сэра Юстеса Брэкенстолла. Замужем я около года. Полагаю, бесполезно пытаться скрывать, что наш брак не был счастливым. Боюсь, вам об этом сказали бы все наши соседи, даже если бы я вздумала это отрицать. Быть может, отчасти виновата и я сама. Я выросла в более вольной, менее чопорной атмосфере Южной Австралии, и эта английская жизнь с её приличиями и чинностью мне не по душе. Но главная причина заключается в одном обстоятельстве, известном всем и каждому, а именно в том, что сэр Юстес был закоренелым пьяницей. Провести с таким человеком хотя бы час — уже неприятно. Можете ли вы представить, что значит для чувствительной и гордой женщины быть прикованной к нему днём и ночью? Это святотатство, это преступление, это подлость — утверждать, будто такой брак нерушим. Говорю вам, эти ваши чудовищные законы навлекут проклятие на страну — Бог не потерпит, чтобы такое зло длилось вечно. — На мгновение она приподнялась, щёки её вспыхнули, а глаза засверкали из-под жуткого пятна на лбу. Затем сильная, успокаивающая рука суровой горничной снова опустила её голову на подушку, и неистовый гнев угас, растворившись в страстных рыданиях. Наконец она продолжила:

— Я расскажу вам о вчерашней ночи. Вы, быть может, знаете, что в этом доме вся прислуга спит в новом крыле. Центральная часть состоит из жилых комнат, кухня позади, а над нею — наша спальня. Моя горничная, Тереза, спит над моей комнатой. Больше там никого нет, и никакой звук не потревожил бы тех, кто находится в дальнем крыле. Это, должно быть, было хорошо известно грабителям, иначе они не действовали бы так, как действовали.

— Сэр Юстес удалился к себе около половины одиннадцатого. Прислуга уже разошлась по своим помещениям. Не спала лишь моя горничная, и она оставалась в своей комнате наверху дома, покуда мне не понадобятся её услуги. Я просидела в этой комнате после одиннадцати, поглощённая книгой. Затем я обошла дом, чтобы убедиться, что всё в порядке, прежде чем подняться наверх. Я имела обыкновение делать это сама, ибо, как я уже объяснила, на сэра Юстеса не всегда можно было положиться. Я заглянула в кухню, в буфетную дворецкого, в оружейную, в бильярдную, в гостиную и, наконец, в столовую. Когда я подошла к окну, занавешенному плотными шторами, я вдруг почувствовала, как ветер повеял мне в лицо, и поняла, что оно открыто. Я отдёрнула штору и очутилась лицом к лицу с широкоплечим пожилым мужчиной, только что шагнувшим в комнату. Окно это — высокое, французское, оно, в сущности, служит дверью, выходящей на лужайку. В руке я держала зажжённую спальную свечу, и при её свете позади первого человека я разглядела ещё двоих, которые как раз входили. Я отступила, но негодяй в тот же миг набросился на меня. Сперва он схватил меня за запястье, затем за горло. Я открыла рот, чтобы закричать, но он нанёс мне свирепый удар кулаком по глазу и повалил на пол. Должно быть, я на несколько минут лишилась чувств, ибо, когда пришла в себя, обнаружила, что они сорвали шнур от звонка и накрепко привязали меня к дубовому креслу, что стоит во главе обеденного стола. Я была связана так туго, что не могла шевельнуться, а платок, обмотанный вокруг рта, не давал мне издать ни звука. В это самое мгновение в комнату вошёл мой несчастный муж. Он, очевидно, услышал какие-то подозрительные звуки и явился готовым к той сцене, которую и застал. Он был в ночной рубашке и брюках, а в руке держал свою излюбленную дубинку из тёрна. Он бросился на грабителей, но другой — это был пожилой мужчина — нагнулся, выхватил из очага кочергу и нанёс ему страшный удар, когда тот пробегал мимо. Он упал со стоном и больше не шевельнулся. Я снова лишилась чувств, но опять это могло длиться лишь несколько мгновений, в течение которых я была без сознания. Открыв глаза, я увидела, что они собрали серебро с буфета и откупорили стоявшую там бутылку вина. У каждого в руке было по бокалу. Я ведь уже говорила вам, не так ли, что один был пожилой, с бородой, а двое других — юнцы, безусые мальчишки. Они вполне могли быть отцом с двумя сыновьями. Они переговаривались шёпотом. Затем они подошли и убедились, что я крепко связана. Наконец они удалились, затворив за собою окно. Прошло добрых четверть часа, прежде чем мне удалось освободить рот. Когда это удалось, мои крики привели ко мне на помощь горничную. Вскоре подняли на ноги остальную прислугу, и мы послали за местной полицией, которая тотчас же снеслась с Лондоном. Вот и всё, что я могу вам поведать, господа, и надеюсь, мне не придётся вновь пересказывать столь мучительную историю.

— Есть вопросы, мистер Холмс? — спросил Хопкинс.

— Я не стану более обременять терпение и время леди Брэкенстолл, — сказал Холмс. — Прежде чем отправиться в столовую, я хотел бы выслушать, что видели вы. — Он взглянул на горничную.

— Я видела этих людей ещё прежде, чем они вошли в дом, — сказала она. — Сидя у окна своей спальни, я разглядела при луне трёх мужчин внизу, у ворот сторожки, но тогда не придала этому значения. Прошло больше часа, когда я услышала, как закричала моя госпожа, и я сбежала вниз и нашла её, бедную овечку, точь-в-точь как она рассказывает, а его — на полу, кровь и мозги по всей комнате. Этого довольно, чтобы свести женщину с ума — привязанная там, и самое платье её забрызгано им, но ей никогда не занимать было мужества, мисс Мэри Фрейзер из Аделаиды, и леди Брэкенстолл из Эбби-Грейндж новым повадкам не выучилась. Вы допрашивали её достаточно долго, господа, а теперь она идёт к себе в комнату, только со своей старой Терезой, чтобы обрести покой, в котором так нуждается.

С материнской нежностью костлявая женщина обняла свою госпожу и увела её из комнаты.

— Она при ней всю жизнь, — сказал Хопкинс. — Нянчила её младенцем и приехала с нею в Англию, когда они впервые покинули Австралию, полтора года назад. Зовут её Тереза Райт, и такую горничную нынче не сыщешь. Сюда, мистер Холмс, будьте любезны!

Живой интерес сошёл с выразительного лица Холмса, и я понял, что вместе с загадкой всё очарование дела улетучилось. Оставалось ещё произвести арест, но что за важность в этих заурядных мошенниках, чтобы марать о них руки? Учёный специалист, погружённый в тонкости своего ремесла и обнаруживший, что его вызвали к больному корью, испытал бы нечто вроде той досады, что я читал в глазах моего друга. И всё же сцена в столовой Эбби-Грейндж была достаточно странной, чтобы приковать его внимание и пробудить угасший интерес.

Это была очень большая и высокая зала с резным дубовым потолком, дубовыми панелями и внушительным рядом оленьих голов и старинного оружия по стенам. В дальнем от двери конце находилось то самое высокое французское окно, о котором мы уже слышали. Три окошка поменьше в правой стене наполняли комнату холодным зимним солнцем. Слева был большой глубокий камин с массивной, нависающей дубовой полкой. Возле камина стоял тяжёлый дубовый стул с подлокотниками и перекладинами внизу. Сквозь эту решётчатую резьбу был продет и оплетён вокруг малиновый шнур, закреплённый с обеих сторон к нижней перекладине. Освобождая хозяйку, шнур с неё сняли, но узлы, которыми её привязали, ещё оставались. Впрочем, все эти подробности бросились нам в глаза лишь потом, ибо мысли наши целиком поглощал страшный предмет, лежавший на тигровой шкуре перед камином.

Это было тело высокого, хорошо сложённого мужчины лет сорока. Он лежал навзничь, лицом кверху, оскалив белые зубы в короткой чёрной бороде. Обе стиснутые в кулаки руки были подняты над головой, а поперёк них лежала тяжёлая палка из терновника. Смуглые, красивые, орлиные черты искажала судорога мстительной ненависти, застывшая на мёртвом лице чудовищной, дьявольской гримасой. Тревога, очевидно, застигла его в постели, ибо на нём была щегольская вышитая ночная сорочка, а из-под брюк торчали голые ступни. Голова была страшно изувечена, и вся комната свидетельствовала о звериной свирепости удара, сразившего его. Рядом валялась тяжёлая кочерга, погнутая в дугу от силы удара. Холмс осмотрел и её, и то неописуемое побоище, которое она учинила.

— Должно быть, силён этот старший Рэндалл, — заметил он.

— Да, — отозвался Хопкинс. — У меня есть кое-какие сведения об этом молодце, и субъект он крутой.

— Взять его вам будет несложно.

— Ни малейшего труда. Мы за ним давно охотимся, и была даже мысль, будто он подался в Америку. Теперь, когда мы знаем, что вся шайка здесь, не представляю, как им ускользнуть. Во все порты уже разосланы вести, а к вечеру объявят награду. Одного я в толк не возьму — как они могли пойти на такое безумие, зная, что хозяйка сможет их описать, а мы уж по описанию наверняка их узнаем.

— Вот именно. Логичнее было бы ожидать, что они заставят замолчать и леди Брэкенстолл.

— Возможно, они не сообразили, — предположил я, — что она пришла в себя после обморока.

— Весьма вероятно. Если она казалась им бесчувственной, они не стали бы лишать её жизни. А что скажете об этом несчастном, Хопкинс? Я как будто слыхал о нём какие-то странные истории.

— Трезвый он был человек добросердечный, но во хмелю сущий дьявол — вернее, во хмелю ещё не полном, ибо до конца он напивался редко. В такие минуты в него словно бес вселялся, и он способен был на что угодно. Насколько я слышал, при всём его богатстве и титуле он раза два едва не угодил к нам в руки. Был скандал с собакой, которую он облил керосином и поджёг, — да ещё собакой самой леди, что дело только усугубило, — и замять это удалось с превеликим трудом. Потом он запустил графином в ту самую горничную, Терезу Райт, — вышла из-за этого неприятность. В общем, между нами говоря, без него в доме станет светлее. На что это вы теперь смотрите?

Холмс стоял на коленях, с величайшим вниманием разглядывая узлы на красном шнуре, которым связали хозяйку. Затем он тщательно осмотрел оборванный, растрёпанный конец, лопнувший в том месте, где грабитель сорвал шнур вниз.

— Когда его сорвали, звонок на кухне, должно быть, зазвонил во всю мочь, — заметил он.

— Никто не мог его услышать. Кухня в самой задней части дома.

— Откуда грабитель знал, что его никто не услышит? Как он осмелился дёрнуть за шнур с такой безрассудностью?

— Вот именно, мистер Холмс, вот именно. Вы задаёте тот самый вопрос, который я задавал себе снова и снова. Нет сомнений, что этот молодец знал и дом, и заведённые в нём порядки. Он должен был отлично понимать, что в этот сравнительно ранний час прислуга вся уже улеглась и что звонка на кухне никто не услышит. Стало быть, он был в тесном сговоре с кем-то из слуг. Это же очевидно. Но слуг восемь, и все безупречной репутации.

— При прочих равных, — сказал Холмс, — заподозрить следовало бы ту, в кого хозяин запустил графином. И всё же это означало бы предательство по отношению к госпоже, которой эта женщина, по всей видимости, беззаветно предана. Ну, ну, это второстепенная деталь, и, когда вы возьмёте Рэндалла, вам, вероятно, нетрудно будет отыскать и его сообщника. Рассказ хозяйки, безусловно, подтверждается — если он вообще нуждается в подтверждении — каждой подробностью, что мы видим перед собой. — Он подошёл к французскому окну и распахнул его. — Здесь никаких следов, но земля твёрдая, как железо, так что ничего иного и ждать не приходится. Я вижу, эти свечи на каминной полке горели.

— Да, при их свете и при свете свечи из спальни хозяйки грабители и находили дорогу.

— И что же они взяли?

— Да немного — всего с полдюжины серебряных вещиц с буфета. Леди Брэкенстолл полагает, что они и сами были так потрясены смертью сэра Юстаса, что не стали обшаривать дом, как поступили бы в ином случае.

— Без сомнения, так оно и есть, и всё же они, как я понимаю, выпили вина.

— Чтобы унять нервы.

— Именно. Эти три бокала на буфете, надо думать, никто не трогал?

— Да, и бутылка стоит так, как они её оставили.

— Взглянем-ка. Ба, ба! Что это?

Три бокала были составлены вместе, все со следами вина, а в одном из них виднелся осадок винного камня. Рядом стояла бутылка, на две трети полная, а возле неё лежала длинная, глубоко пропитанная вином пробка. По её виду и по пыли на бутылке было ясно, что убийцы наслаждались отнюдь не заурядным вином.

Что-то в облике Холмса переменилось. Апатия исчезла, и в его зорких, глубоко посаженных глазах вновь загорелся живой огонёк интереса. Он поднял пробку и внимательно её осмотрел.

— Чем они её вытащили? — спросил он.

Хопкинс указал на полуоткрытый ящик. В нём лежала столовая скатерть и большой штопор.

— Леди Брэкенстолл говорила, что пользовались этим штопором?

— Нет, вы же помните — в тот миг, когда откупоривали бутылку, она была без чувств.

— Именно так. На деле этим штопором и не пользовались. Бутылку открыли карманным штопором, вероятно вделанным в нож, и не длиннее полутора дюймов. Если вы осмотрите верх пробки, то заметите, что штопор вгоняли трижды, прежде чем удалось её извлечь. Насквозь её так и не проткнули. А этот длинный штопор пронзил бы её насквозь и вытащил одним рывком. Когда вы поймаете этого молодца, вы обнаружите у него один из таких складных ножей.

— Превосходно! — воскликнул Хопкинс.

— Но вот эти бокалы, признаться, ставят меня в тупик. Леди Брэкенстолл ведь и в самом деле видела, как пили трое, не так ли?

— Да, в этом она была тверда.

— Значит, тут и говорить не о чем. Что ещё прибавить? И всё же согласитесь, Хопкинс, эти три бокала весьма примечательны. Что? Не видите ничего примечательного? Ну, ну, оставим это. Пожалуй, когда человек обладает особыми познаниями и особыми способностями, вроде моих, это скорее подстрекает его искать сложное объяснение там, где рядом лежит простое. Разумеется, с бокалами это чистая случайность. Что ж, всего доброго, Хопкинс. Не вижу, чем я мог бы вам быть полезен, а дело у вас, судя по всему, совершенно ясное. Дайте мне знать, когда Рэндалла арестуют, и о всяком дальнейшем повороте событий. Надеюсь, что вскоре мне придётся поздравить вас с успешным завершением. Идёмте, Уотсон, полагаю, дома мы найдём себе занятие поприбыльнее.

На обратном пути я видел по лицу Холмса, что его немало озадачило нечто им подмеченное. Время от времени он усилием воли стряхивал это впечатление и заговаривал так, будто дело было совершенно ясно, но затем сомнения вновь наваливались на него, и по нахмуренным бровям и отсутствующему взгляду видно было, что мысли его снова унеслись к той огромной столовой Эбби-Грейндж, где разыгралась эта полуночная трагедия. Наконец, повинуясь внезапному порыву, как раз когда наш поезд еле-еле выползал с пригородной станции, он спрыгнул на платформу и вытащил меня следом.

— Простите меня, дорогой друг, — сказал он, глядя, как задние вагоны нашего поезда исчезают за поворотом, — мне жаль делать вас жертвой того, что может показаться простой прихотью, но, честное слово, Уотсон, я просто не в силах оставить это дело в таком виде. Всё моё существо восстаёт против этого. Тут что-то не так — всё не так, — готов поклясться, что не так. И всё же рассказ хозяйки был полон, свидетельство горничной достаточно, подробности довольно точны. Что я могу этому противопоставить? Три винных бокала — вот и всё. Но если бы я не принимал всё на веру, если бы осмотрел всё с той тщательностью, какую проявил бы, подойди мы к делу заново, без готовой, разжёванной истории, сбивающей меня с толку, — разве не нашёл бы я тогда чего-нибудь более определённого, за что уцепиться? Разумеется, нашёл бы. Присядьте на эту скамью, Уотсон, покуда не подойдёт поезд на Чизлхерст, и позвольте мне изложить вам все улики, умоляя вас прежде всего выбросить из головы мысль, будто всё сказанное горничной или её госпожой непременно должно быть правдой. Обаяние этой леди не должно затуманивать нашу способность судить здраво.

— Право же, в её рассказе есть подробности, которые, взгляни мы на них хладнокровно, вызвали бы наше подозрение. Эти грабители две недели назад изрядно поживились в Сайденхэме. Кое-что о них и об их приметах писали в газетах, и это, естественно, пришло бы на ум всякому, кто пожелал бы сочинить историю, где мнимые разбойники играли бы свою роль. На деле же грабители, обделавшие хорошее дельце, как правило, только рады насладиться добычей в тиши и покое, не пускаясь в новое опасное предприятие. Далее, необычно, чтобы грабители орудовали в столь ранний час; необычно, чтобы они ударили женщину, дабы помешать ей кричать, ведь, казалось бы, это вернейший способ заставить её закричать; необычно, чтобы они шли на убийство, имея численный перевес над одним человеком; необычно, чтобы они удовольствовались скудной добычей, когда рукой подать было куда больше; и, наконец, скажу я, весьма необычно, чтобы такие люди оставили бутылку недопитой. Как поражают вас все эти необычности, Уотсон?

— В совокупности они, безусловно, весьма весомы, и всё же каждая из них сама по себе вполне возможна. А самое необычное, как мне кажется, — то, что хозяйку привязали к стулу.

— Ну, тут я не столь уверен, Уотсон, ибо очевидно, что им надо было либо убить её, либо связать так, чтобы она не смогла тотчас поднять тревогу об их бегстве. Но так или иначе я ведь показал, не правда ли, что в рассказе хозяйки есть некоторый элемент неправдоподобия? А теперь, в довершение всего, случай с винными бокалами.

— Что же с винными бокалами?

— Вы можете представить их себе мысленно?

— Вижу их совершенно ясно.

— Нам говорят, что из них пили трое. Кажется ли это вам правдоподобным?

— Отчего же нет? В каждом бокале было вино.

— Именно так, но винный камень был лишь в одном бокале. Вы не могли не приметить этого. О чём это вам говорит?

— Осадок скорее всего окажется в бокале, наполненном последним.

— Отнюдь. Бутылка была полна им, и немыслимо, чтобы первые два бокала оказались чистыми, а третий — густо им насыщенным. Есть два возможных объяснения, и только два. Первое — что после наполнения второго бокала бутылку сильно взболтали, отчего осадок и попал в третий бокал. Это представляется маловероятным. Нет-нет, я уверен, что прав.

— Что же вы тогда предполагаете?

— Что бокалов было в ходу лишь два и что осадок из обоих слили в третий бокал, дабы создать ложное впечатление, будто здесь было трое. При этом весь винный камень и оказался бы в последнем бокале, не так ли? Да, я убеждён, что так оно и есть. Но если я угадал истинное объяснение этой одной маленькой странности, то дело в единый миг из заурядного возвышается до крайне примечательного, ибо это может означать лишь одно: что леди Брэкенстолл и её горничная умышленно нам солгали, что ни единому слову их рассказа верить нельзя, что у них есть некая весьма веская причина покрывать настоящего преступника и что нам придётся выстраивать дело самим, без всякой помощи с их стороны. Вот та задача, что стоит теперь перед нами, а вот, Уотсон, и поезд на Сайденхэм.

Домашние в Эбби-Грейндж немало удивились нашему возвращению, но Шерлок Холмс, узнав, что Стэнли Хопкинс отбыл в управление с докладом, завладел столовой, запер дверь изнутри и на два часа предался одному из тех кропотливых и тщательнейших исследований, которые составляли ту прочную основу, на коей воздвигались его блистательные постройки дедукции. Устроившись в углу, точно прилежный студент, наблюдающий за опытами своего профессора, я следил за каждым шагом этого замечательного розыска. Окно, шторы, ковёр, стул, шнур — всё поочерёдно подверглось подробнейшему осмотру и надлежащему размышлению. Тело несчастного баронета уже унесли, а всё прочее оставалось таким, каким мы видели его поутру. Наконец, к моему изумлению, Холмс взобрался на массивную каминную полку. Высоко над его головой свисали те несколько дюймов красного шнура, что ещё держались на проволоке. Долгое время он вглядывался в него снизу вверх, а затем, пытаясь придвинуться поближе, упёрся коленом в деревянный кронштейн на стене. Это позволило его руке приблизиться на несколько дюймов к оборванному концу верёвки, но, казалось, не столько сама верёвка, сколько именно кронштейн привлёк его внимание. Наконец он спрыгнул вниз с возгласом удовлетворения.

— Всё в порядке, Уотсон, — сказал он. — Дело у нас в руках — одно из самых примечательных в нашем собрании. Но, Боже мой, до чего же я был туповат и как близко подошёл к тому, чтобы совершить величайший промах своей жизни! Теперь, полагаю, за исключением нескольких недостающих звеньев, моя цепочка почти замкнута.

— Вы нашли своих людей?

— Человека, Уотсон, человека. Всего одного, но весьма грозного. Силён, как лев, — тому свидетель удар, согнувший ту кочергу! Шесть футов три дюйма ростом, проворен, как белка, ловок в пальцах и, наконец, на редкость сообразителен, ибо вся эта хитроумная история — его сочинение. Да, Уотсон, мы натолкнулись на дело рук весьма замечательной личности. И всё же в этом шнуре от звонка он оставил нам улику, которая не должна была бы оставить у нас ни малейшего сомнения.

— В чём же была улика?

— Что ж, если бы вы вздумали оборвать шнур от звонка, Уотсон, где, по-вашему, ему следовало бы порваться? Уж наверное в том месте, где он прикреплён к проволоке. С какой стати ему рваться в трёх дюймах от верха, как это случилось здесь?

— Оттого что он там растрёпан?

— Именно. Этот конец, который мы можем осмотреть, растрёпан. У него достало хитрости сделать это ножом. Но другой конец не растрёпан. Отсюда вам этого не разглядеть, однако, стоило бы вам встать на каминную полку, вы увидели бы, что он срезан начисто, без единого следа обтрёпанности. Восстановить произошедшее нетрудно. Человеку понадобилась верёвка. Сорвать её он не решался, боясь поднять тревогу трезвоном звонка. Что же он сделал? Он вскочил на каминную полку, но не сумел до неё дотянуться, упёрся коленом в кронштейн — вы увидите отпечаток в пыли — и таким образом достал до шнура ножом. Мне же не хватило до этого места по меньшей мере трёх дюймов, откуда я заключаю, что он по меньшей мере на три дюйма выше меня. Взгляните-ка на это пятно на сиденье дубового стула! Что это такое?

— Кровь.

— Несомненно, это кровь. Уже одно это опровергает рассказ хозяйки. Если она сидела на стуле, когда совершалось преступление, откуда взялось это пятно? Нет-нет, её усадили на стул уже после смерти мужа. Готов побиться об заклад, что на чёрном платье отыщется соответствующий след. Мы ещё не встретили своего Ватерлоо, Уотсон, но это наше Маренго, ибо начинается оно с поражения, а завершается победой. Теперь мне хотелось бы перемолвиться словечком с няней, Терезой. Придётся некоторое время быть осторожными, коли мы желаем добыть нужные нам сведения.

Любопытная особа была эта суровая австралийская няня — молчаливая, недоверчивая, неприветливая; понадобилось немало времени, прежде чем приятное обхождение Холмса и его чистосердечное согласие со всем, что она говорила, растопили её и склонили к ответной приветливости. Она и не пыталась скрыть свою ненависть к покойному хозяину.

— Да, сэр, это правда, что он запустил в меня графином. Я услыхала, как он обозвал мою госпожу бранным словом, и сказала ему, что он не посмел бы так говорить, будь тут её брат. Вот тогда-то он и швырнул в меня графин. Да пусть бы он хоть дюжину их перекидал, лишь бы оставил в покое мою милую пташку. Он вечно её изводил, а она была слишком горда, чтобы жаловаться. Она даже мне не рассказывает всего, что он с нею творил. Она ни словом не обмолвилась мне о тех отметинах на руке, что вы видели поутру, но я-то хорошо знаю, что они от удара шляпной булавкой. Коварный дьявол — прости меня, Господи, что я так говорю о нём, когда он уже мёртв! Но дьявол он был, если только ходил когда-нибудь дьявол по земле. Он был весь как мёд, когда мы только встретили его — всего восемнадцать месяцев тому назад, а нам обеим кажется, будто минуло восемнадцать лет. Она тогда только-только прибыла в Лондон. Да, это было её первое плавание — прежде она никогда не покидала родного дома. Он покорил её своим титулом, своими деньгами и своими лживыми лондонскими манерами. Если она и совершила ошибку, то поплатилась за неё, как ни одна женщина не платилась. В каком месяце мы с ним встретились? Что ж, скажу вам, это было сразу после нашего приезда. Прибыли мы в июне, а было это в июле. Поженились они в январе прошлого года. Да, она снова внизу, в утренней гостиной, и, не сомневаюсь, она вас примет, но не требуйте от неё слишком многого, ибо она вынесла всё, что только может вынести плоть и кровь.

Леди Брэкенстолл полулежала на том же диване, но выглядела бодрее прежнего. Горничная вошла вместе с нами и вновь принялась делать примочки на ушибе, темневшем на лбу её госпожи.

— Надеюсь, — промолвила леди, — вы явились не для того, чтобы снова меня допрашивать?

— Нет, — отвечал Холмс своим самым мягким голосом, — я не стану причинять вам излишнего беспокойства, леди Брэкенстолл, и единственное моё желание — облегчить вашу участь, ибо я убеждён, что вы много выстрадавшая женщина. Если вы отнесётесь ко мне как к другу и доверитесь мне, то, быть может, увидите, что я оправдаю ваше доверие.

— Чего же вы от меня хотите?

— Чтобы вы сказали мне правду.

— Мистер Холмс!

— Нет-нет, леди Брэкенстолл, это бесполезно. Вы, вероятно, слыхали о той скромной репутации, какою я пользуюсь. Так вот, я поставлю её всю на то, что ваш рассказ — сплошной вымысел.

Госпожа и служанка обе уставились на Холмса, бледные, с испуганными глазами.

— Каков наглец! — вскричала Тереза. — Вы что же, хотите сказать, будто моя госпожа солгала?

Холмс поднялся со стула.

— Вам нечего мне сказать?

— Я рассказала вам всё.

— Подумайте ещё раз, леди Брэкенстолл. Не лучше ли быть откровенной?

На миг на её прекрасном лице отразилось колебание. Затем некая новая, сильная мысль заставила его застыть, точно маску.

— Я рассказала вам всё, что знаю.

Холмс взял шляпу и пожал плечами.

— Мне очень жаль, — сказал он, и, не прибавив более ни слова, мы покинули комнату и дом. В парке был пруд, и к нему-то и повёл мой друг. Пруд был скован льдом, но для удобства одинокого лебедя в нём оставалась незамёрзшей единственная полынья. Холмс поглядел на неё, а затем прошёл к воротам сторожки. Там он нацарапал коротенькую записку для Стэнли Хопкинса и оставил её у привратника.

— Может, попадём в цель, а может, и промахнёмся, но мы обязаны хоть что-нибудь сделать для приятеля Хопкинса, хотя бы для того, чтобы оправдать это второе посещение, — сказал он. — Пока что я не стану вполне посвящать его в свои замыслы. Думаю, следующим полем наших действий должна стать контора пароходной линии Аделаида — Саутгемптон, что находится в конце Пэлл-Мэлл, если память мне не изменяет. Есть и вторая пароходная линия, связывающая Южную Австралию с Англией, но мы прежде обложим более крупного зверя.

Карточка Холмса, отосланная управляющему, обеспечила ему немедленное внимание, и он недолго собирал все нужные ему сведения. В июне девяносто пятого года лишь одно судно их линии достигло отечественного порта. То был «Гибралтарская скала», самый крупный и лучший их корабль. Справка по списку пассажиров показала, что мисс Фрейзер из Аделаиды со своей горничной совершила на нём это плавание. Судно ныне находилось где-то к югу от Суэцкого канала на пути в Австралию. Офицеры на нём были те же, что и в девяносто пятом, за одним исключением. Старший помощник, мистер Джек Крокер, был произведён в капитаны и должен был принять командование их новым кораблём «Басская скала», отплывающим через два дня из Саутгемптона. Жил он в Сайденхэме, но, вероятно, будет здесь нынче утром за инструкциями, если нам угодно его дождаться.

Нет, мистер Холмс не имел желания видеться с ним, но был бы рад узнать побольше о его послужном списке и характере.

Послужной список его был великолепен. Ни один офицер во всём флоте не мог с ним сравниться. Что до характера, то на службе он был надёжен, но вне палубы своего корабля — буйный, отчаянный малый: горячий, вспыльчивый, однако преданный, честный и добросердечный. Такова была суть тех сведений, с которыми Холмс покинул контору компании Аделаида — Саутгемптон. Оттуда он поехал в Скотленд-Ярд, но, вместо того чтобы войти, остался сидеть в кэбе, сдвинув брови, погружённый в глубокое раздумье. Наконец он приказал ехать к телеграфной конторе на Чаринг-Кросс, отправил депешу и лишь тогда мы наконец направились обратно на Бейкер-стрит.

— Нет, я не мог так поступить, Уотсон, — сказал он, когда мы вновь вошли в нашу комнату. — Стоило бы выписать этот ордер, и уже ничто на свете не спасло бы его. Раз-другой за свою жизнь я чувствовал, что своим разоблачением преступника причинил больше подлинного зла, нежели он сам своим преступлением. Теперь я научился осмотрительности и предпочту сыграть шутку с законом Англии, нежели с собственной совестью. Прежде чем действовать, узнаем немного больше.

Ещё до вечера нас навестил инспектор Стэнли Хопкинс. Дела у него шли неважно.

— Я убеждён, что вы чародей, мистер Холмс. Право, порой мне кажется, что вы наделены силами не человеческими. Ну как, скажите на милость, вы могли знать, что похищенное серебро лежит на дне того пруда?

— Я этого не знал.

— Но вы же велели мне осмотреть пруд.

— Стало быть, вы его нашли?

— Да, нашёл.

— Я очень рад, если сумел вам помочь.

— Да только вы мне вовсе не помогли. Вы сделали это дело куда более запутанным. Что же это за грабители такие, которые крадут серебро, а потом швыряют его в ближайший пруд?

— Поведение и впрямь было довольно эксцентричным. Я всего лишь исходил из той мысли, что если серебро взято людьми, которым оно вовсе не нужно, — которые прихватили его лишь для отвода глаз, так сказать, — то они, естественно, поспешили бы от него избавиться.

— Но отчего подобная мысль пришла вам на ум?

— Что ж, я счёл это возможным. Когда они вышли через стеклянную дверь, прямо у них под носом оказался пруд с одной заманчивой полыньёй во льду. Найдётся ли тайник получше?

— А, тайник — вот это уже лучше! — воскликнул Стэнли Хопкинс. — Да-да, теперь я всё понимаю! Было рано, на дорогах уже показался народ, они боялись, что их увидят с серебром, вот и утопили его в пруду, намереваясь вернуться за ним, когда всё стихнет. Превосходно, мистер Холмс, — это куда лучше вашей мысли об отводе глаз.

— Совершенно верно, у вас получилась замечательная теория. Не сомневаюсь, что мои собственные соображения были довольно вздорными, но вы должны признать, что они привели к находке серебра.

— Да, сэр, да. Это всё ваша заслуга. Но меня постигла тяжкая неудача.

— Неудача?

— Да, мистер Холмс. Шайку Рэндаллов нынче утром арестовали в Нью-Йорке.

— Ай-ай-ай, Хопкинс! Это, право, изрядно противоречит вашей теории, будто прошлой ночью они совершили убийство в Кенте.

— Это губительно, мистер Холмс, попросту губительно. И всё же, кроме Рэндаллов, существуют и другие шайки по трое, а может статься, это и вовсе какая-нибудь новая шайка, о которой полиция и слыхом не слыхивала.

— Совершенно верно, это вполне возможно. Как, вы уже уходите?

— Да, мистер Холмс, не будет мне покоя, покуда я не докопаюсь до самой сути этого дела. Полагаю, у вас нет для меня никакого намёка?

— Один я вам уже дал.

— Какой же?

— Что ж, я подсказал вам мысль об отводе глаз.

— Но почему, мистер Холмс, почему?

— А, вот в этом-то, разумеется, и весь вопрос. Но я поручаю эту мысль вашему вниманию. Возможно, вы обнаружите, что в ней что-то есть. Вы не останетесь отобедать? Ну что ж, до свидания, и дайте нам знать, как продвигаются ваши дела.

Обед был окончен, и со стола убрано прежде, чем Холмс вновь коснулся этого предмета. Он раскурил трубку и протянул обутые в домашние туфли ноги к весёлому пламени камина. Вдруг он взглянул на часы.

— Я ожидаю событий, Уотсон.

— Когда же?

— Сейчас — в считанные минуты. Смею предположить, вы решили, что я обошёлся со Стэнли Хопкинсом только что довольно скверно?

— Я полагаюсь на ваше суждение.

— Весьма разумный ответ, Уотсон. Взгляните на это так: то, что известно мне, — неофициально, а то, что известно ему, — официально. Я имею право на частное суждение, у него же такого права нет. Он обязан раскрыть всё, иначе он изменник своей службе. В деле сомнительном я не поставил бы его в столь мучительное положение, а посему придерживаю свои сведения до тех пор, покуда мой собственный ум не прояснится вполне.

— Но когда же это произойдёт?

— Час настал. Сейчас вы станете свидетелем последней сцены одной примечательной маленькой драмы.

На лестнице раздались шаги, и наша дверь отворилась, впустив столь превосходный образчик мужественности, какой едва ли когда-либо через неё проходил. То был очень высокий молодой человек с золотистыми усами, голубыми глазами и кожей, опалённой тропическим солнцем, с упругой походкой, свидетельствовавшей, что могучее его тело столь же проворно, сколь и сильно. Он затворил за собою дверь и остановился, стиснув кулаки и тяжело дыша, подавляя некое захлёстывающее его волнение.

— Присаживайтесь, капитан Крокер. Вы получили мою телеграмму?

Наш посетитель опустился в кресло и обвёл нас обоих вопрошающим взглядом.

— Я получил вашу телеграмму и явился в час, что вы назначили. Я слыхал, что вы наведывались в контору. От вас не укрыться. Что ж, послушаем худшее. Что вы намерены со мною сделать? Арестовать? Говорите прямо, сударь! Не можете же вы сидеть тут и играть со мною, точно кошка с мышью.

— Дайте ему сигару, — сказал Холмс. — Закурите, капитан Крокер, и не давайте нервам взять над собою верх. Уверяю вас, я не сидел бы тут, покуривая вместе с вами, если бы полагал, что вы заурядный преступник. Будьте со мною откровенны, и мы, быть может, сумеем что-то поправить. Начнёте хитрить — и я вас раздавлю.

— Чего вы от меня хотите?

— Чтобы вы правдиво изложили мне всё, что случилось прошлой ночью в усадьбе Эбби-Грейндж, — правдиво, заметьте, ничего не прибавляя и ничего не утаивая. Мне уже столько известно, что, если вы хоть на дюйм отступите от прямой дороги, я свистну в этот полицейский свисток из окна — и дело навсегда уйдёт из моих рук.

Моряк на мгновение задумался. Потом хлопнул себя по ноге большой загорелой ладонью.

— Была не была, — воскликнул он. — Верю, что вы человек слова и человек честный, и расскажу вам всё как есть. Но сперва хочу сказать одно. Что до меня самого, то я ни о чём не жалею и ничего не боюсь, я бы сделал это снова и гордился бы содеянным. Будь у этого зверя столько же жизней, сколько у кошки, все они по праву принадлежали бы мне, чтоб ему пусто было! Но она, эта леди, Мэри — Мэри Фрейзер, ибо этим проклятым именем я её никогда не назову. Как подумаю, что навлёк на неё беду, я, готовый отдать жизнь лишь за то, чтобы вызвать одну улыбку на её милом лице, — вот от этого душа моя обращается в воду. И всё же — и всё же — что меньшее мог я сделать? Я расскажу вам мою историю, господа, а потом спрошу у вас, как мужчина у мужчины: что меньшее мог я сделать?

— Придётся вернуться немного назад. Вы, похоже, знаете всё, а стало быть, знаете и то, что я встретил её, когда она была пассажиркой, а я — старшим помощником на «Скале Гибралтара». С первого же дня, как я её увидел, она стала для меня единственной женщиной на свете. С каждым днём того плавания я любил её всё сильнее, и не раз с тех пор в темноте ночной вахты я опускался на колени и целовал палубу того судна, зная, что по ней ступали её милые ноги. Она никогда не была помолвлена со мною. Она обходилась со мною честнее, чем когда-либо женщина обходилась с мужчиной. Мне не на что жаловаться. Всё было любовью с моей стороны и лишь добрым товариществом и дружбой — с её. Когда мы расстались, она была свободна, а вот я свободным человеком уже никогда стать не мог.

— В следующий раз, вернувшись из плавания, я услыхал о её замужестве. Что ж, отчего бы ей и не выйти за того, кто ей по сердцу? Титул и деньги — кто носил бы их достойнее, чем она? Она была рождена для всего прекрасного и изящного. Я не горевал о её замужестве. Не такой уж я себялюбивый пёс. Я лишь радовался, что судьба ей улыбнулась и что она не растратила себя понапрасну на нищего моряка. Вот как я любил Мэри Фрейзер.

— Что ж, я и не чаял увидеть её вновь, но в прошлое плавание меня повысили, а новое судно ещё не спустили на воду, и мне пришлось пару месяцев прожить у родни в Сайденеме. Как-то раз на просёлочной дороге я повстречал Терезу Райт, её старую служанку. Она рассказала мне всё — о ней, о нём, обо всём. Скажу вам, господа, я едва не помешался. Этот пьяный пёс — как посмел он поднять на неё руку, он, недостойный и башмаков её лизать! Я снова встретился с Терезой. Потом встретился и с самой Мэри — и встретился ещё раз. А потом она отказалась видеться со мною. Но на днях мне пришло уведомление, что через неделю мне выходить в плавание, и я решил, что должен увидеть её напоследок. Тереза всегда была мне другом, ибо любила Мэри и ненавидела этого негодяя почти так же сильно, как я. От неё я узнал порядки в доме. Мэри имела обыкновение засиживаться допоздна за чтением в своей комнатке внизу. Прошлой ночью я подкрался туда и поскрёбся в окно. Поначалу она не хотела мне отворять, но в сердце своём, я знаю, теперь она меня любит и не могла оставить меня на морозе. Она шепнула мне, чтобы я обошёл к большому переднему окну, и я нашёл его отворённым, чтобы впустить меня в столовую. И снова из её собственных уст я услыхал такое, отчего кровь моя вскипела, и снова проклял я этого скота, что дурно обращался с любимой мною женщиной. И вот, господа, стоял я с нею у самого окна, совершенно безвинно, бог мне судья, как вдруг он ворвался в комнату, точно безумный, обозвал её грязнейшим словом, каким мужчина может обозвать женщину, и хлестнул её по лицу палкой, что была у него в руке. Я бросился к кочерге, и меж нами завязалась честная схватка. Вот, глядите, на руке у меня след, куда пришёлся первый его удар. А потом настал мой черёд, и я прошёлся по нему, будто он был гнилой тыквой. Думаете, я жалел? Ничуть! Тут стояло — либо его жизнь, либо моя, а больше того — либо его жизнь, либо её, ибо как мог я оставить её во власти этого безумца? Вот так я его и убил. Был ли я неправ? Ну так что бы сделал любой из вас, господа, окажись вы на моём месте?

— Когда он ударил её, она вскрикнула, и на этот крик спустилась сверху старая Тереза. На буфете стояла бутылка вина; я откупорил её и влил немного Мэри в губы, ибо она была полумертва от потрясения. Потом и сам сделал глоток. Тереза была холодна как лёд, и замысел был её не меньше, чем мой. Нужно было выставить дело так, будто побывали грабители. Тереза снова и снова повторяла нашу выдумку своей госпоже, а я тем временем вскарабкался вверх и обрезал шнур звонка. Потом привязал её к креслу, а конец шнура растрепал, чтобы всё выглядело естественно, — иначе кто-нибудь подивился бы, как это грабитель мог забраться туда, чтобы его перерезать. Затем я собрал несколько тарелок да серебряных вещиц, чтобы подкрепить видимость ограбления, и оставил их там, велев поднять тревогу, когда я успею уйти на добрую четверть часа. Серебро я утопил в пруду и двинулся в Сайденем, чувствуя, что хоть раз в жизни поработал за ночь на славу. Вот вам вся правда, чистая правда, мистер Холмс, пусть даже она будет стоить мне головы.

Холмс некоторое время молча курил. Потом пересёк комнату и пожал нашему гостю руку.

— Вот что я думаю, — сказал он. — Я знаю, что каждое слово ваше — правда, ибо вы не сказали почти ничего, что не было бы мне известно. Никто, кроме акrobata или моряка, не сумел бы добраться до того шнура с кронштейна, и никто, кроме моряка, не завязал бы тех узлов, которыми верёвка была прикреплена к креслу. Лишь однажды эта леди сталкивалась с моряками — во время своего плавания, и это был человек её же круга, коль скоро она так усердно пыталась его выгородить, тем самым выдав, что любит его. Видите, как легко было мне добраться до вас, стоило лишь напасть на верный след.

— Я думал, полиции нашей уловки нипочём не разгадать.

— И полиция её не разгадала и, по моему глубокому убеждению, не разгадает. А теперь послушайте, капитан Крокер, дело это весьма серьёзное, хотя я и готов признать, что вы действовали под влиянием сильнейшего повода, какому только может подвергнуться человек. Я не уверен, что ваш поступок, совершённый в защиту собственной жизни, не будет признан правомерным. Впрочем, решать это британскому суду присяжных. И всё же я так вам сочувствую, что, ежели вы вздумаете исчезнуть в ближайшие сутки, обещаю вам, что никто не станет чинить вам препятствий.

— И тогда всё выйдет наружу?

— Разумеется, всё выйдет наружу.

Моряк вспыхнул от гнева.

— Что же это за предложение для мужчины? Я довольно знаю законы, чтобы понимать: Мэри сочтут соучастницей. Неужто вы думаете, что я оставлю её одну расхлёбывать всё, пока сам буду тайком уходить в сторону? Нет, сударь, пусть творят надо мною что угодно, но ради всего святого, мистер Холмс, найдите способ уберечь мою бедную Мэри от суда.

Холмс во второй раз протянул моряку руку.

— Я лишь испытывал вас, и всякий раз вы звените чистым звоном. Что ж, я беру на себя великую ответственность, но я подал Хопкинсу превосходный намёк, и если он не сумеет им воспользоваться, я уже ничего более сделать не смогу. Смотрите же, капитан Крокер, мы обставим это по всей форме закона. Вы — подсудимый. Уотсон, вы — британский суд присяжных, и я не встречал человека, что был бы более достоин представлять его. Я — судья. Итак, господа присяжные, вы выслушали показания. Виновен подсудимый или невиновен?

— Невиновен, милорд, — сказал я.

— Vox populi, vox Dei. Вы оправданы, капитан Крокер. Покуда закон не отыщет себе иной жертвы, меня вам бояться нечего. Вернитесь к этой леди через год, и да оправдают её будущее и ваше тот приговор, что мы вынесли этой ночью!