Глава 2 из 42

История Болезни Иванова

Однажды беспартийный житель Петербурга Иванов вбежал, бледный, растерянный, в комнату жены и, выронив газету, схватился руками за голову.

-- Что с тобой? -- спросила жена.

-- Плохо! -- сказал Иванов. -- Я левею.

-- Не может быть! -- ахнула жена. -- Это было бы ужасно... тебе нужно лечь в постель, укрыться теплым и натереться скипидаром.

-- Нет... что уж скипидар! -- покачал головой Иванов и посмотрел на жену блуждающими, испуганными глазами. -- Я левею!

-- С чего же это у тебя, горе ты мое?! -- простонала жена.

-- С газеты. Встал я утром -- ничего себе, чувствовал все время беспартийность, а взял случайно газету...

-- Ну?

-- Смотрю, а в ней написано, что в Ченстохове губернатор запретил читать лекцию о добывании азота из воздуха... И вдруг -- чувствую я, что мне его не хватает...

-- Кого это?

-- Да воздуху же!.. Подкатило под сердце, оборвалось, дернуло из стороны в сторону... Ой, думаю, что бы это? Да тут же и понял; левею!

-- Ты б молочка выпил... -- сказала жена, заливаясь слезами.

-- Какое уж там молочко... Может, скоро баланду хлебать буду!

Жена со страхом посмотрела на Иванова.

-- Левеешь?

-- Левею...

-- Может, доктора позвать?

-- При чем тут доктор?!

-- Тогда, может, пристава пригласить?

Как все почти больные, которые не любят, когда посторонние подчеркивают опасность их положения, Иванов тоже нахмурился, засопел и недовольно сказал:

-- Я уж не так плох, чтобы пристава звать. Может быть, отойду.

-- Дай-то Бог, -- всхлипнула жена.

Иванов лег в кровать, повернулся лицом к стене и замолчал.

Жена изредка подходила к дверям спальни и прислушивалась. Было слышно, как Иванов, лежа на кровати, левел.

* * *

Утро застало Иванова осунувшимся, похудевшим... Он тихонько пробрался в гостиную, схватил газету и, убежав в спальню, развернул свежий газетный лист.

Через пять минут он вбежал в комнату жены и дрожащими губами прошептал:

-- Еще полевел! Что оно будет -- не знаю!

-- Опять небось газету читал, -- вскочила жена. -- Говори! Читал?

-- Читал... В Риге губернатор оштрафовал газету за указание очагов холеры...

Жена заплакала и побежала к тестю.

-- Мой-то... -- сказала она, ломая руки. -- Левеет.

-- Быть не может?! -- воскликнул тесть.

-- Верное слово. Вчерась с утра был здоров, беспартийность чувствовал, а потом оборвалась печенка и полевел!

-- Надо принять меры, -- сказал тесть, надевая шапку. -- Ты у него отними и спрячь газеты, а я забегу в полицию, заявку господину приставу сделаю.

* * *

Иванов сидел в кресле, мрачный, небритый, и на глазах у всех левел. Тесть с женой Иванова стояли в углу, молча смотрели на Иванова, и в глазах их сквозили ужас и отчаяние.

Вошел пристав.

Он потер руки, вежливо раскланялся с женой Иванова и спросил мягким баритоном:

-- Ну, как наш дорогой больной?

-- Левеет!

-- A-a! -- сказал Иванов, поднимая на пристава мутные, больные глаза. -- Представитель отживающего полицейско-бюрократического режима! Нам нужна закономерность...

Пристав взял его руку, пощупал пульс и спросил:

-- Как вы себя сейчас чувствуете?

-- Мирнообновленцем!

Пристав потыкал пальцем в голову Иванова:

-- Не готово еще... Не созрел! А вчера как вы себя чувствовали?

-- Октябристом, -- вздохнул Иванов. -- До обеда -- правым крылом, а после обеда левым...

-- Гм... плохо! Болезнь прогрессирует сильными скачками...

Жена упала тестю на грудь и заплакала.

-- Я, собственно, -- сказал Иванов, -- стою за принудительное отчуждение частновладельч...

-- Позвольте! -- удивился пристав. -- Да это кадетская программа...

Иванов с протяжным стоном схватился за голову.

-- Значит... я уже кадет!

-- Все левеете?

-- Левею. Уходите! Уйдите лучше... А то я на вас все смотрю и левею.

Пристав развел руками... Потом на цыпочках вышел из комнаты.

Жена позвала горничную, швейцара и строго запретила им приносить газеты. Взяла у сына томик "Робинзона Крузо" с раскрашенными картинками и понесла мужу.

-- Вот... почитай. Может, отойдет.

* * *

Когда она через час заглянула в комнату мужа, то всплеснула руками и, громко закричав, бросилась к нему.

Иванов, держась за ручки зимней оконной рамы, жадно прильнул глазами к этой раме и что-то шептал...

-- Господи! -- воскликнула несчастная женщина.

-- Я и забыла, что у нас рамы газетами оклеены... Ну, успокойся, голубчик, успокойся! Не смотри на меня такими глазами... Ну, скажи, что ты там прочел? Что там такое?

-- Об исключении Колюбакина... Ха-ха-ха! -- проревел Иванов, шатаясь, как пьяный. -- Отречемся от старого ми-и-и...

В комнату вошел тесть.

-- Кончено! -- прошептал он, благоговейно снимая шапку. -- Беги за приставом...

* * *

Через полчаса Иванов, бледный, странно вытянувшийся, лежал в кровати со сложенными на груди руками. Около него сидел тесть и тихо читал под нос эрфуртскую программу. В углу плакала жена, окруженная перепуганными, недоумевающими детьми.

В комнату вошел пристав.

Стараясь не стучать сапогами, он подошел к постели Иванова, пощупал ему голову, вынул из его кармана пачку прокламаций, какой-то металлический предмет и, сокрушенно качнув головой, сказал:

-- Готово! Доспел.

Посмотрел с сожалением на детей, развел руками и сел писать проходное свидетельство до Вологодской губернии.