Глава 24 из 28

Глава XXIV. Утраченное сокровище

Когда экспедиция вернулась после тщетной попытки выручить д'Арно, капитан Дюфран рвался отчалить как можно скорее, и все, кроме Джейн, с ним согласились.

— Нет, — сказала она решительно, — я не поеду, да и вам не следует, ведь там, в джунглях, остались двое друзей, которые однажды выйдут из чащи и будут надеяться застать нас здесь.

— Один из них — ваш офицер, капитан Дюфран, а другой — тот лесной человек, что спас жизнь каждому из спутников моего отца.

— Два дня назад он оставил меня на опушке, чтобы, как он думал, поспешить на помощь моему отцу и мистеру Клейтону, а вместо этого задержался ради спасения лейтенанта д'Арно; в этом можете не сомневаться.

— Опоздай он и окажись бессилен помочь лейтенанту, он давно бы уже вернулся, — а раз его до сих пор нет, для меня это верное доказательство, что его что-то задерживает: либо лейтенант д'Арно ранен, либо ему пришлось преследовать похитителей дальше той деревни, на которую напали ваши матросы.

— Но ведь мундир бедного д'Арно и все его вещи нашли именно в этой деревне, мисс Портер, — возразил капитан, — и туземцы пришли в сильнейшее волнение, когда их стали расспрашивать о судьбе белого человека.

— Да, капитан, но они не признали, что он мёртв, а что до его одежды и снаряжения, оказавшихся у них, — так ведь и куда более цивилизованные народы, чем эти несчастные дикари-негры, обирают своих пленников до последней ценной мелочи, собираются они убить их или нет.

— Даже солдаты моего родного милого Юга грабили не только живых, но и мёртвых. Признаю, это веская косвенная улика, но всё же не бесспорное доказательство.

— А может статься, ваш лесной человек и сам попал в плен к дикарям или убит ими, — предположил капитан Дюфран.

Девушка рассмеялась.

— Вы его не знаете, — ответила она, и при мысли о том, что говорит о своём, о родном, лёгкий трепет гордости пробежал по её нервам.

— Готов признать, что ради него стоит подождать, ради этого вашего сверхчеловека, — рассмеялся капитан. — Я и в самом деле не прочь на него взглянуть.

— Тогда дождитесь его, дорогой капитан, — настаивала девушка, — ибо я намерена поступить именно так.

Француз был бы немало удивлён, сумей он разгадать истинный смысл слов девушки.

Беседуя, они шли от берега к хижине и теперь присоединились к небольшой группе, сидевшей на походных табуретах в тени огромного дерева подле хижины.

Там были профессор Портер, мистер Филандер и Клейтон, а также лейтенант Шарпантье с двумя своими сослуживцами; Эсмеральда же держалась поодаль, то и дело отваживаясь высказать мнение или замечание с той вольностью, какую позволяет себе давняя и избалованная семейная служанка.

Офицеры поднялись и отдали честь при приближении своего начальника, а Клейтон уступил Джейн свой табурет.

— Мы как раз обсуждали участь бедного Поля, — сказал капитан Дюфран. — Мисс Портер настаивает, что у нас нет неоспоримых доказательств его гибели, — а их и вправду нет. С другой стороны, она утверждает, будто затянувшееся отсутствие вашего всесильного друга из джунглей означает, что д'Арно всё ещё нуждается в его услугах — либо потому, что ранен, либо потому, что до сих пор томится в плену в какой-нибудь более отдалённой туземной деревне.

— Высказывалось предположение, — вставил лейтенант Шарпантье, — что дикарь мог принадлежать к тому самому племени чернокожих, которое напало на наш отряд, — и что он спешил на помощь ИМ, своим сородичам.

Джейн метнула быстрый взгляд на Клейтона.

— Это представляется куда более правдоподобным, — заметил профессор Портер.

— Не могу с вами согласиться, — возразил мистер Филандер. — У него было предостаточно возможностей и самому причинить нам вред, и повести своих соплеменников против нас. Вместо этого за всё наше долгое пребывание здесь он неизменно оставался верен своей роли защитника и кормильца.

— Это правда, — вмешался Клейтон, — и всё же не будем забывать, что, кроме него самого, единственные человеческие существа на сотни миль вокруг — это дикие людоеды. Вооружён он был точь-в-точь как они, а это указывает, что он поддерживал с ними какие-то отношения; и то, что он один против, быть может, тысяч, наводит на мысль, что отношения эти вряд ли могли быть иными, нежели дружескими.

— Значит, маловероятно, чтобы он не был с ними связан, — заметил капитан. — Возможно, он и сам из этого племени.

— Иначе, — добавил другой офицер, — как бы он мог прожить достаточно долго среди диких обитателей джунглей, зверей и людей, чтобы столь искусно освоить лесную науку и владение африканским оружием?

— Вы судите о нём по своим меркам, господа, — сказала Джейн. — Обыкновенный белый человек, вроде любого из вас, — простите, я не совсем это хотела сказать, — вернее, белый человек, превосходящий обыкновенного и телом, и умом, никогда, соглашусь с вами, не сумел бы прожить и года в одиночестве, нагим, в этих тропических джунглях; но этот человек не только превосходит силою и ловкостью среднего белого, — он настолько же выше наших вышколенных атлетов и «силачей», насколько те выше однодневного младенца; а его отвага и свирепость в бою — это отвага и свирепость дикого зверя.

— Он, бесспорно, обрёл преданного заступника в вашем лице, мисс Портер, — смеясь, сказал капитан Дюфран. — Уверен, здесь нет никого из нас, кто не встретил бы охотно смерть сто раз в самом ужасном её обличье, лишь бы заслужить похвалу хоть вполовину столь же преданной — и столь же прекрасной особы.

— Вы не удивлялись бы тому, что я его защищаю, — сказала девушка, — доведись вам увидеть его так, как видела я, когда он сражался за меня с тем громадным косматым чудищем.

— Доведись вам увидеть, как он бросается на этого зверя, точно бык на гризли, — без малейшего признака страха или колебания, — вы сочли бы его чем-то большим, нежели человек.

— Доведись вам увидеть, как вздуваются эти могучие мышцы под смуглой кожей, как они одолевают эти жуткие клыки, — вы тоже сочли бы его непобедимым.

— А доведись вам увидеть, с каким рыцарским благородством он обошёлся с незнакомой девушкой чужого племени, вы прониклись бы к нему той же безоговорочной верой, какую питаю я.

— Вы выиграли своё дело, прекрасная заступница, — воскликнул капитан. — Суд признаёт обвиняемого невиновным, и крейсер задержится ещё на несколько дней, дабы у него была возможность явиться и поблагодарить божественную Порцию.

— Ради всего святого, голубушка! — вскричала Эсмеральда. — Неужто вы хотите сказать МНЕ, что собираетесь остаться тут, в этом краю кровожаждущих зверей, когда у вас есть случай удрапировать на том корабле? Только не говорите мне ТАКОГО, голубушка.

— Ну что ты, Эсмеральда! Тебе должно быть стыдно, — воскликнула Джейн. — Разве так выражают благодарность человеку, дважды спасшему тебе жизнь?

— Оно, конечно, мисс Джейн, всё так, как вы говорите; да только этот лесной человек вовсе не для того нас спасал, чтоб мы тут сидели. Он спас нас, чтоб мы все могли отсюда УБРАТЬСЯ. И, сдаётся мне, он крепко осерчает, когда узнает, что у нас ума не хватило на что другое, кроме как остаться тут после того, как он дал нам случай удрать.

— Уж как я надеялась, что мне больше не придётся спать ни единой ночи в этом геологическом саду и слушать все эти тоскливые звуки, что доносятся из той чащобы, как стемнеет.

— Ничуть тебя не виню, Эсмеральда, — сказал Клейтон, — и ты попала в самую точку, назвав эти звуки «тоскливыми». Я всё никак не мог подобрать для них верного слова, но вот оно, знаешь ли, — тоскливые звуки.

— Вам с Эсмеральдой лучше отправиться жить на крейсер, — сказала Джейн с изысканным презрением. — А что бы вы сказали, если бы ВАМ пришлось прожить всю жизнь в этих джунглях, как нашему лесному человеку?

— Боюсь, дикарь из меня вышел бы прескверный, — уныло рассмеялся Клейтон. — От этих ночных звуков у меня волосы дыбом встают. Признаваться в таком, пожалуй, стыдно, но это чистая правда.

— Не знаю, не знаю, — сказал лейтенант Шарпантье. — Я никогда особо не задумывался о страхе и подобных вещах, никогда не пытался определить, трус я или храбрец; но в ту ночь, когда мы лежали в джунглях после того, как схватили бедного д'Арно, и эти ночные звуки то нарастали, то стихали вокруг нас, я начал думать, что я и впрямь трус. Меня терзал не столько рёв и рычание больших зверей, сколько эти крадущиеся звуки — те, что вдруг раздаются совсем рядом, а потом напрасно ждёшь, что они повторятся, — необъяснимые шорохи, будто громадное тело движется почти беззвучно, и сознание того, что ты НЕ ЗНАЕШЬ, насколько оно близко и не подбирается ли оно ещё ближе после того, как ты перестал его слышать. Вот эти-то звуки — и глаза.

— Mon Dieu! Я буду видеть их во тьме до конца дней — глаза, которые ты видишь, и те, которых не видишь, но чувствуешь; ах, вот эти-то и есть самые страшные.

Все на мгновение смолкли, а потом заговорила Джейн.

— А он там, — произнесла она благоговейным, приглушённым шёпотом. — Сегодня ночью эти глаза будут впиваться в него — и в вашего товарища, лейтенанта д'Арно. Неужели вы можете покинуть их, господа, не оказав им хотя бы той пассивной поддержки, какую могло бы обеспечить наше пребывание здесь ещё на несколько дней?

— Полно, полно, дитя, — сказал профессор Портер. — Капитан Дюфран готов остаться, и, со своей стороны, я тоже вполне готов, вполне готов — как всегда был готов потворствовать твоим ребяческим причудам.

— Завтрашний день мы могли бы употребить на то, чтобы вернуть сундук, профессор, — предложил мистер Филандер.

— Вот именно, вот именно, мистер Филандер, я едва не забыл о сокровище! — воскликнул профессор Портер. — Быть может, мы одолжим у капитана Дюфрана несколько человек нам в помощь и одного из пленников, чтобы указал место, где зарыт сундук.

— Всенепременно, дорогой профессор, мы все в вашем распоряжении, — сказал капитан.

И вот было условлено, что на следующий день лейтенант Шарпантье возьмёт отряд из десяти человек и одного из мятежников с «Эрроу» в проводники и откопает сокровище; крейсер же простоит в маленькой гавани целую неделю. По истечении этого срока следовало считать, что д'Арно и вправду погиб, а лесной человек не вернётся, покуда они здесь остаются. Затем оба судна должны были отплыть, забрав всех.

На следующий день профессор Портер не сопровождал искателей сокровища, но, увидев, как около полудня они возвращаются с пустыми руками, поспешил им навстречу — обычная его рассеянная невозмутимость совершенно улетучилась, а вместо неё появилась нервическая, взволнованная манера.

— Где сокровище? — крикнул он Клейтону, когда их ещё разделяла сотня футов.

Клейтон покачал головой.

— Пропало, — сказал он, приблизившись к профессору.

— Пропало! Не может быть. Кто мог его забрать? — вскричал профессор Портер.

— Одному Богу известно, профессор, — ответил Клейтон. — Мы могли бы подумать, что малый, который нас вёл, наврал про место, но его изумление и растерянность, когда под телом убитого Снайпса не оказалось сундука, были слишком неподдельны, чтобы притворяться. К тому же наши лопаты показали, что под трупом что-то было зарыто, — там оказалась яма, засыпанная рыхлой землёй.

— Но кто же мог его забрать? — повторил профессор Портер.

— Подозрение, естественно, могло бы пасть на людей с крейсера, — сказал лейтенант Шарпантье, — если бы не то обстоятельство, что младший лейтенант Жанвье уверяет меня, что никого не отпускали на берег — что с тех пор, как мы бросили здесь якорь, никто не сходил на сушу иначе как под началом офицера. Не думаю, чтобы вы стали подозревать наших людей, но я рад, что теперь нет и повода для подозрений в их адрес, — заключил он.

— Мне и в голову бы не пришло подозревать людей, которым мы столь многим обязаны, — любезно ответил профессор Портер. — Я с тем же успехом заподозрил бы вот моего дорогого Клейтона или мистера Филандера.

Французы заулыбались — и офицеры, и матросы. Явственно было видно, что у них с души свалилось бремя.

— Сокровища нет уже довольно давно, — продолжал Клейтон. — По правде говоря, тело развалилось, едва мы его приподняли, а это указывает, что тот, кто забрал сокровище, сделал это, пока труп был ещё свежим, ибо, когда мы впервые его откопали, он был цел.

— Их, должно быть, было несколько, — сказала Джейн, присоединившаяся к ним. — Вы же помните, что нести сундук пришлось вчетвером.

— Ей-богу! — воскликнул Клейтон. — Верно. Это, должно быть, дело рук шайки чернокожих. Вероятно, кто-то из них видел, как матросы зарывали сундук, а затем сразу же вернулся с ватагой приятелей и унёс его.

— Гадать бесполезно, — печально сказал профессор Портер. — Сундук пропал. Мы больше никогда не увидим ни его, ни сокровища, что было в нём.

Лишь Джейн знала, чем эта утрата обернётся для её отца, и никто там не знал, чем она обернётся для неё самой.

Шесть дней спустя капитан Дюфран объявил, что назавтра ранним утром они отплывут.

Джейн стала бы умолять об ещё одной отсрочке, если бы и она сама не начала верить, что её лесной возлюбленный больше не вернётся.

Против собственной воли она стала предаваться сомнениям и страхам. Здравомыслие доводов этих беспристрастных французских офицеров помимо её желания начало убеждать её.

Что он людоед, она верить не хотела, но что он приёмный член какого-то дикого племени — это в конце концов представилось ей возможным.

Она не допускала мысли, что он может быть мёртв. Невозможно было поверить, чтобы это совершенное тело, столь исполненное торжествующей жизни, могло когда-либо перестать хранить в себе искру жизни, — так же немыслимо, как поверить, что само бессмертие обратилось в прах.

Пока Джейн позволяла себе лелеять эти мысли, другие, столь же нежеланные, навязывались ей.

Если он принадлежал к какому-то дикому племени, у него была дикая жена — а быть может, целая дюжина, — и дикие полукровки-дети. Девушку передёрнуло, и когда ей сказали, что крейсер отплывает завтра, она была почти рада.

Однако именно она предложила оставить в хижине оружие, боеприпасы, припасы и удобства — якобы для той неуловимой личности, что подписалась «Тарзан из племени обезьян», и для д'Арно, если он ещё жив, но на самом деле, как она надеялась, для своего лесного бога — пусть даже ноги его окажутся глиняными.

И в последнюю минуту она оставила ему послание, которое должен был передать Тарзан из племени обезьян.

Она покинула хижину последней, вернувшись под каким-то ничтожным предлогом после того, как остальные уже направились к шлюпке.

Она опустилась на колени у постели, в которой провела столько ночей, и вознесла молитву о безопасности своего первобытного человека, а затем, прижав к губам его медальон, прошептала:

— Я люблю тебя, и оттого, что люблю, я верю в тебя. Но если бы даже я не верила, всё равно я любила бы. Вернись ты за мной, и не будь иного пути, я ушла бы с тобой в джунгли — навеки.