Глава 14 из 28

Глава XIV. Во власти джунглей

После того как Клейтон бросился в джунгли, матросы — бунтовщики с «Эрроу» — принялись обсуждать, что делать дальше; но в одном они были единодушны: следует поскорее вернуться на стоявшую на якоре «Эрроу», где по крайней мере можно будет укрыться от копий незримого врага. И вот, пока Джейн Портер и Эсмеральда запирались в хижине, трусливая шайка головорезов торопливо гребла к своему судну на тех двух лодках, что доставили их на берег.

Столь многое довелось Тарзану увидеть в тот день, что голова у него шла кругом от изумления. Но удивительнее всего для него было лицо прекрасной белой девушки.

Наконец-то перед ним оказался кто-то из его собственного племени; в этом он не сомневался. И молодой мужчина, и двое стариков — они тоже были во многом такими, какими он рисовал себе своих сородичей.

Но, без сомнения, они были столь же свирепы и жестоки, как и прочие люди, которых он видел. То, что лишь они одни из всего отряда были безоружны, могло объяснять, почему они никого не убили. Вооружись они — и, быть может, всё было бы совсем иначе.

Тарзан видел, как молодой мужчина подобрал выпавший револьвер раненого Снайпса и спрятал его на груди; видел он и то, как тот осторожно передал оружие девушке, когда она входила в дверь хижины.

Он не понимал ничего из побуждений, скрывавшихся за всем, что он видел; но каким-то образом, чутьём, молодой мужчина и двое стариков пришлись ему по душе, а к девушке он испытывал странное, едва осознаваемое им самим влечение. Что же до рослой чернокожей женщины, то она явно была как-то связана с девушкой, а потому и она была ему по нраву.

К матросам же, и в особенности к Снайпсу, он проникся жгучей ненавистью. По их угрожающим жестам и по выражению злобных лиц он понял, что они враги остальных из отряда, а потому решил внимательно за ними следить.

Тарзан не мог взять в толк, зачем эти люди ушли в джунгли, и ему даже в голову не приходило, что в этом лабиринте зарослей можно заблудиться — ведь для него он был так же прост, как для вас главная улица вашего родного города.

Когда он увидел, что матросы гребут прочь, к судну, и убедился, что девушка со своей спутницей в безопасности в его хижине, Тарзан решил последовать за молодым мужчиной в джунгли и узнать, зачем тот туда направился. Он стремительно двинулся в ту сторону, куда ушёл Клейтон, и вскоре расслышал вдали слабые, теперь уже редкие оклики англичанина, звавшего своих друзей.

Вскоре Тарзан нагнал белого человека, который, совсем измучившись, прислонился к дереву и вытирал пот со лба. Человек-обезьяна, надёжно скрытый за завесой листвы, сидел, пристально наблюдая за этим новым образчиком своего племени.

Время от времени Клейтон подавал голос, и наконец Тарзан догадался, что тот разыскивает старика.

Тарзан уже собирался сам отправиться на поиски, как вдруг заметил жёлтый блеск гладкой шкуры, осторожно скользившей сквозь джунгли к Клейтону.

Это была Шита, леопард. Тарзан услышал лёгкий шелест раздвигаемой травы и подивился, отчего молодой белый не насторожился. Неужели он не расслышал столь громкого предупреждения? Никогда прежде Тарзан не видел, чтобы Шита была так неуклюжа.

Нет, белый человек ничего не слышал. Шита уже припала к земле, готовясь к прыжку, и вот тогда, пронзительный и жуткий, взмыл над безмолвием джунглей грозный вызов обезьяны, и Шита метнулась прочь, ломая подлесок.

Клейтон вздрогнул и вскочил на ноги. Кровь застыла у него в жилах. Никогда в жизни ещё не поражал его слух столь ужасающий звук. Он не был трусом; но если когда-либо человек и ощущал ледяные пальцы страха, сжимающие сердце, то Уильям Сесил Клейтон, старший сын лорда Грейстока Английского, испытал это в тот день, в глухой чаще африканских джунглей.

Треск огромного тела, ломившегося сквозь заросли так близко от него, и раздавшийся сверху леденящий кровь вопль испытали мужество Клейтона до последнего предела; но он не мог знать, что именно этому голосу обязан жизнью, ни того, что существо, издавшее его, было его собственным двоюродным братом — настоящим лордом Грейстоком.

День клонился к концу, и Клейтон, павший духом и обескураженный, оказался в мучительной растерянности, не зная, как поступить: продолжать ли поиски профессора Портера, рискуя почти наверняка погибнуть в джунглях с наступлением ночи, или же вернуться в хижину, где он по крайней мере мог бы защитить Джейн от опасностей, обступивших её со всех сторон.

Ему не хотелось возвращаться в лагерь без её отца; ещё сильнее страшила его мысль оставить её одну, беззащитную, во власти бунтовщиков с «Эрроу» или же сотни неведомых опасностей джунглей.

Быть может, думал он, профессор и Филандер уже вернулись в лагерь. Да, это было более чем вероятно. По крайней мере, стоит вернуться и проверить, прежде чем продолжать эти, казалось бы, совершенно бесплодные поиски. И вот он двинулся обратно, спотыкаясь и продираясь сквозь густой, спутанный подлесок в том направлении, где, как ему думалось, стояла хижина.

К удивлению Тарзана, молодой мужчина забирался всё глубже в джунгли, в сторону деревни Мбонги, и проницательный юный человек-обезьяна убедился, что тот заблудился.

Тарзану это было почти непостижимо; здравый смысл подсказывал ему, что ни один человек не отважится идти к деревне жестоких чернокожих, вооружённый лишь копьём, которое — судя по тому, как неловко он его держал, — было для этого белого явно непривычным оружием. Не шёл он и по следу стариков. Тот след они пересекли и давно оставили позади, хотя перед глазами Тарзана он был свежим и отчётливым.

Тарзан был в недоумении. Свирепые джунгли очень скоро расправятся с этим беззащитным чужаком, если его не вывести поскорее к берегу.

Да, вот и Нума, лев, — он уже теперь крался за белым человеком в дюжине шагов справа.

Клейтон услышал, как громадное тело движется вровень с ним, и вот в вечернем воздухе прогремел раскатистый рык зверя. Человек остановился, вскинув копьё, и повернулся лицом к зарослям, откуда исходил этот жуткий звук. Тени сгущались, надвигалась тьма.

Боже! Погибнуть здесь, в одиночестве, под клыками диких зверей; быть разодранным на части; ощутить на своём лице горячее дыхание чудовища, когда тяжёлая лапа обрушится ему на грудь!

На миг всё стихло. Клейтон стоял, застыв, с поднятым копьём. Вскоре слабый шорох кустов известил его о том, что нечто крадётся сзади. Оно готовилось к прыжку. Наконец он увидел его, всего в двадцати футах, — длинное, гибкое, мускулистое тело и рыжеватую голову громадного черногривого льва.

Зверь полз на брюхе, продвигаясь вперёд очень медленно. Встретившись глазами с Клейтоном, он замер и неспешно, осторожно подобрал под себя задние лапы.

В смертной тоске человек следил за ним, не решаясь метнуть копьё, не в силах бежать.

Он услышал шум в ветвях над собою. Новая опасность, подумал он, но не осмелился отвести глаз от жёлто-зелёных зрачков перед собой. Раздался резкий звон, точно лопнула струна банджо, и в тот же миг в жёлтой шкуре припавшего к земле льва появилась стрела.

С рёвом боли и ярости зверь прыгнул; но Клейтон каким-то образом успел отшатнуться в сторону, и, вновь обернувшись к разъярённому царю зверей, он был поражён представшим ему зрелищем. Почти в тот самый миг, когда лев развернулся, чтобы возобновить нападение, полунагой великан спрыгнул с дерева прямо ему на спину.

С молниеносной быстротой рука, оплетённая слоями железных мускулов, обвилась вокруг огромной шеи, и громадный зверь был вздёрнут кверху сзади, ревущий и молотящий лапами по воздуху, — вздёрнут с такой лёгкостью, будто Клейтон поднял бы комнатную собачонку.

Сцена, которую он наблюдал там, в сумеречной глуши африканских джунглей, навеки врезалась в память англичанина.

Человек перед ним был воплощением телесного совершенства и исполинской силы; и всё же не на них полагался он в схватке с громадной кошкой, ибо, как ни могучи были его мускулы, они были ничем в сравнении с мускулами Нумы. Своим превосходством он был обязан ловкости, разуму и длинному острому ножу.

Правой рукою он обхватил шею льва, а левой снова и снова вонзал нож в незащищённый бок за левой лопаткой. Разъярённый зверь, вздёрнутый кверху и запрокинутый назад так, что стоял на задних лапах, тщетно бился в этом противоестественном положении.

Продлись схватка на несколько секунд дольше, исход её мог бы оказаться иным, но всё свершилось столь стремительно, что лев едва успел прийти в себя от растерянного изумления, как уже бездыханным рухнул наземь.

Тогда странная фигура, одолевшая его, выпрямилась, встав на туше, и, запрокинув дикую и прекрасную голову, издала тот наводящий ужас крик, что несколькими мгновениями раньше так напугал Клейтона.

Перед собою он видел фигуру молодого человека, нагого, если не считать набедренной повязки да нескольких варварских украшений на руках и ногах; на груди у него мерцал бесценный бриллиантовый медальон, поблёскивая на гладкой смуглой коже.

Охотничий нож вернулся в свои неприхотливые ножны, и человек подбирал лук и колчан там, куда отбросил их, когда прыгнул на льва.

Клейтон обратился к незнакомцу по-английски, благодаря его за смелое спасение и восхваляя дивную силу и ловкость, которые тот выказал, но в ответ получил лишь пристальный взгляд да лёгкое пожатие могучих плеч, которое могло означать либо пренебрежение к оказанной услуге, либо непонимание английской речи.

Забросив лук и колчан за спину, дикарь — ибо таким Клейтон теперь его считал — снова обнажил нож и ловко нарезал с туши льва с дюжину крупных полос мяса. Затем, присев на корточки, принялся за еду, поначалу знаком пригласив Клейтона присоединиться.

Крепкие белые зубы вонзались в сырое, сочащееся кровью мясо с явным удовольствием, но Клейтон не мог заставить себя разделить непрожаренную трапезу со своим странным хозяином; вместо этого он наблюдал за ним, и вскоре в нём окрепла уверенность, что это и есть Тарзан из племени обезьян, чью записку он видел прибитой к двери хижины тем утром.

Если так, то он должен говорить по-английски.

Клейтон снова попытался заговорить с человеком-обезьяной; но ответы, на этот раз произнесённые вслух, звучали на странном наречии, напоминавшем болтовню обезьян вперемешку с рычанием какого-то дикого зверя.

Нет, это не мог быть Тарзан из племени обезьян, ибо было совершенно очевидно, что английский язык ему совершенно чужд.

Покончив с трапезой, Тарзан поднялся и, указав в сторону, совсем не туда, куда шёл Клейтон, зашагал сквозь джунгли к тому месту, на которое указал.

Клейтон, растерянный и сбитый с толку, медлил идти за ним, ибо думал, что его лишь заводят всё глубже в лабиринты леса; но человек-обезьяна, видя его нежелание следовать, вернулся и, ухватив за полу сюртука, потащил за собою, пока не убедился, что Клейтон понял, чего от него хотят. Тогда он отпустил его, чтобы тот шёл сам.

Англичанин, наконец решив, что он пленник, не видел иного выхода, кроме как сопровождать своего похитителя, и так они медленно двигались сквозь джунгли, пока чёрный полог непроглядной лесной ночи опускался вокруг них, а вкрадчивые шаги мягких лап сливались с треском сучьев и дикими воплями той дикой жизни, что, как чувствовал Клейтон, смыкалась вокруг него.

Внезапно Клейтон услышал слабый треск выстрела — одиночный выстрел, а затем тишину.

В хижине у берега две насмерть перепуганные женщины прижимались друг к другу, сжавшись на низкой скамье в сгущавшихся сумерках.

Негритянка истерически всхлипывала, кляня тот злосчастный день, когда покинула свой милый Мэриленд, тогда как белая девушка, с сухими глазами и внешне спокойная, была раздираема внутренними страхами и предчувствиями. Страшилась она не столько за себя, сколько за троих мужчин, которые, как она знала, блуждали в бездонных глубинах дикарских джунглей, откуда до неё теперь доносились почти непрерывные вопли и рыки, лай и рычание их наводящих ужас обитателей, вышедших на охоту.

И вот раздался звук — что-то большое и тяжёлое задело стену хижины. Она слышала, как громадные мягкие лапы ступают по земле снаружи. На миг всё стихло; даже гам леса умолк, обратившись в едва слышный шёпот. Затем она отчётливо услышала, как зверь снаружи принюхивается у двери, не далее двух футов от того места, где она сжалась. Девушка невольно содрогнулась и теснее прильнула к чернокожей женщине.

— Тише! — прошептала она. — Тише, Эсмеральда, — ибо всхлипы и стоны женщины, казалось, привлекли то создание, что рыскало там, за тонкой стеной.

У двери послышалось лёгкое царапанье. Зверь пытался проникнуть внутрь; но вскоре это прекратилось, и она снова услышала, как громадные лапы крадучись обходят хижину. Снова они замерли — под окном, к которому теперь приковались испуганные глаза девушки.

— Боже! — прошептала она, ибо теперь, чёрным силуэтом на фоне озарённого луной неба, в крохотном квадрате решётчатого окна ей явилась голова огромной львицы. Сверкающие глаза с сосредоточенной свирепостью были устремлены на неё.

— Смотри, Эсмеральда! — прошептала она. — Ради Бога, что нам делать? Смотри! Скорее! Окно!

Эсмеральда, ещё теснее прижавшись к своей госпоже, бросила один испуганный взгляд на маленький квадрат лунного света — как раз в тот миг, когда львица издала низкое, свирепое рычание.

Зрелище, представшее глазам бедной женщины, оказалось непосильным для её и без того натянутых до предела нервов.

— О, Гавриил! — взвизгнула она и сползла на пол безжизненной, бесчувственной грудой.

Целую вечность, как показалось, громадный зверь стоял, упершись передними лапами в подоконник и уставившись в комнатку. Вскоре он попробовал прочность решётки своими огромными когтями.

Девушка почти перестала дышать, как вдруг, к её облегчению, голова исчезла, и она услышала, как шаги зверя удаляются от окна. Но вот они снова вернулись к двери, и опять началось скрежетание — на этот раз всё с большею силой, пока громадный зверь не принялся рвать массивные доски в исступлённом неистовстве, торопясь добраться до своих беззащитных жертв.

Знай Джейн, какой несокрушимой прочностью обладала эта дверь, собранная кусок за куском, она куда меньше страшилась бы, что львица настигнет её этим путём.

Мало думал Джон Клейтон, мастеря эту грубую, но могучую створку, что однажды, двадцать лет спустя, она защитит светловолосую американскую девушку, тогда ещё не рождённую, от клыков и когтей людоеда.

Добрых двадцать минут зверь то принюхивался, то рвал дверь когтями, время от времени издавая дикий, свирепый вопль обманутой ярости. Наконец, однако, львица оставила эти попытки, и Джейн услышала, как она возвращается к окну; там она на мгновение замерла, а затем обрушила всю свою тяжесть на ветхую решётку.

Девушка услышала, как деревянные брусья застонали под ударом; но они выдержали, и грузное тело рухнуло обратно на землю.

Снова и снова львица повторяла свой приём, пока наконец охваченная ужасом пленница не увидела, как часть решётки поддалась, и в тот же миг громадная лапа и голова зверя протиснулись внутрь комнаты.

Медленно могучая шея и плечи раздвигали прутья, и гибкое тело вдвигалось в комнату всё дальше и дальше.

Словно в забытьи, девушка поднялась, прижав руку к груди, широко раскрытыми глазами в ужасе уставившись в оскаленную морду зверя, находившуюся едва ли в десяти футах от неё. У её ног лежала простёртая на полу негритянка. Если бы только удалось привести её в чувство, их соединённые усилия, быть может, помогли бы отбить свирепого и кровожадного пришельца.

Джейн наклонилась и схватила чернокожую женщину за плечо. Она резко встряхнула её.

— Эсмеральда! Эсмеральда! — вскричала она. — Помоги мне, или мы погибли!

Эсмеральда открыла глаза. Первое, что они узрели, были роняющие слюну клыки голодной львицы.

С отчаянным воплем бедная женщина поднялась на четвереньки и в таком положении заметалась по комнате, вопя во всю мочь своих лёгких:

— О, Гавриил! О, Гавриил!

Эсмеральда весила около двухсот восьмидесяти фунтов, и её крайняя поспешность в сочетании с её крайней тучностью произвели самый поразительный эффект, когда она вздумала передвигаться на четвереньках.

С минуту львица оставалась неподвижной, устремив пристальный взгляд на мечущуюся Эсмеральду, чьей целью, по-видимому, был буфет, в который она пыталась протолкнуть свою громоздкую тушу; но так как полки отстояли одна от другой всего на девять-десять дюймов, ей удалось лишь всунуть туда голову; после чего, издав последний визг, перед которым померкли все звуки джунглей, она снова лишилась чувств.

Как только Эсмеральда затихла, львица возобновила усилия, стараясь протиснуть свою громадную тушу сквозь слабеющую решётку.

Девушка, бледная и оцепеневшая, стояла у противоположной стены и со всё возрастающим ужасом искала хоть какую-нибудь лазейку для спасения. Внезапно её рука, крепко прижатая к груди, ощутила твёрдые очертания револьвера, который Клейтон оставил ей ранее в тот день.

Она поспешно выхватила его из потайного места и, направив прямо в морду львице, спустила курок.

Сверкнуло пламя, грянул выстрел, а в ответ раздался рёв боли и ярости зверя.

Джейн Портер увидела, как громадное тело исчезло из окна, и тогда она тоже лишилась чувств, и револьвер выпал из её руки.

Но Сабор не была убита. Пуля лишь нанесла ей болезненную рану в одно из могучих плеч. Именно неожиданность ослепительной вспышки и оглушительного грохота заставила её поспешно, но лишь на время отступить.

В следующее же мгновение она вернулась к решётке и с новой яростью принялась терзать когтями проём, но уже с меньшим успехом, ибо раненая лапа была почти бесполезна.

Она видела свою добычу — двух женщин, лежавших без чувств на полу. Сопротивляться было уже некому. Её мясо лежало перед ней, и Сабор оставалось лишь протиснуться сквозь решётку, чтобы завладеть им.

Медленно, дюйм за дюймом, проталкивала она свою громадную тушу в отверстие. Вот уже прошла голова, вот одна могучая передняя лапа и плечо.

Осторожно она подтянула раненую лапу, чтобы мягко продеть её меж тесно сжатых прутьев.

Ещё мгновение — и оба плеча пройдут, а длинное, гибкое тело и узкие бёдра быстро скользнут следом.

Вот на это-то зрелище и открыла снова глаза Джейн Портер.