Глава 12 из 28

Глава XII. Человеческий разум

Был в племени Тарзана один, кто оспаривал его власть, — Теркоз, сын Тублата, но он так страшился острого ножа и смертоносных стрел своего нового господина, что выражал своё недовольство лишь в мелком непослушании да в раздражающих выходках. Тарзан, однако, знал, что тот лишь выжидает случая, чтобы каким-нибудь внезапным вероломством вырвать у него власть, и потому всегда был настороже, оберегаясь от неожиданности.

Много месяцев жизнь маленькой стаи текла почти так же, как и прежде, с той только разницей, что больший ум Тарзана и его искусство охотника давали им пропитание обильнее, чем когда-либо раньше. Оттого большинство из них были более чем довольны переменой властителя.

Тарзан водил их по ночам на поля чернокожих, и там, наученные высшей мудростью своего вождя, они съедали лишь то, что им было нужно, и никогда не губили того, чего не могли съесть, как то в обычае у Ману, обезьяны, и у большинства приматов.

И потому, хотя чернокожие и гневались на непрестанные хищения на их полях, они не отчаивались в своих трудах по возделыванию земли, как случилось бы, дозволь Тарзан своему народу без нужды опустошать плантацию.

В эту пору Тарзан совершал немало ночных вылазок в деревню, где он часто пополнял свой запас стрел. Вскоре он приметил, что у подножия дерева, служившего ему путём за частокол, всегда стоит пища, и спустя недолгое время начал съедать всё, что оставляли там чернокожие.

Когда охваченные благоговейным страхом дикари увидели, что пища исчезает за ночь, их обуяли смятение и ужас, ибо одно дело — выставлять снедь, дабы умилостивить бога или дьявола, и совсем другое — чтобы дух и вправду являлся в деревню и поедал её. О таком не слыхивали прежде, и это застилало их суеверные умы всевозможными смутными страхами.

Но и это было не всё. Постоянное исчезновение стрел и странные проделки чьих-то незримых рук довели их до такого состояния, что жизнь в новом жилище стала для них истинным бременем, и теперь Мбонга со своими старейшинами заговорил о том, чтобы покинуть деревню и подыскать место дальше, в глубине джунглей.

Вскоре чернокожие воины, отправляясь на охоту, стали забираться всё дальше и дальше к югу, в самое сердце леса, выискивая место для новой деревни.

Всё чаще этих бродячих охотников тревожило и племя Тарзана. Теперь тихое, суровое уединение первобытного леса нарушалось новыми, чуждыми криками. Не стало более безопасности ни для птицы, ни для зверя. Пришёл человек.

Иные животные проходили по джунглям днём и ночью — свирепые, жестокие звери, — но их более слабые соседи лишь ускользали из их непосредственной близости, чтобы вернуться, едва минует опасность.

С человеком дело обстоит иначе. Когда он приходит, многие из более крупных зверей чутьём покидают эти края навсегда, редко когда возвращаясь; и так всегда бывало с великими человекообразными. Они бегут человека, как человек бежит мора.

Недолгое время племя Тарзана медлило вблизи побережья, ибо новому вождю невыносима была мысль навсегда расстаться с заветным содержимым маленькой хижины. Но когда однажды один из членов племени обнаружил великое множество чернокожих на берегах ручейка, что поколениями служил обезьянам водопоем, и застал их за расчисткой места в джунглях и постройкой множества хижин, обезьяны более не пожелали оставаться; и Тарзан повёл их вглубь материка, за много переходов, в места, ещё не осквернённые ногою человека.

Раз в месяц Тарзан стремительно уносился обратно по качающимся ветвям, чтобы провести день со своими книгами и пополнить запас стрел. Последнее становилось всё труднее и труднее, ибо чернокожие взяли обыкновение прятать на ночь свои стрелы в амбарах и жилищах.

Это вынуждало Тарзана вести днём наблюдение, дабы узнать, где скрывают стрелы.

Дважды входил он по ночам в хижины, покуда обитатели спали на своих циновках, и похищал стрелы прямо из-под боку у воинов. Но этот способ он счёл слишком опасным и потому принялся отлавливать одиноких охотников своей длинной смертоносной петлёй, снимая с них оружие и украшения и сбрасывая их тела с высокого дерева на деревенскую улицу в тихие ночные часы.

Эти многоразличные вылазки вновь так устрашили чернокожих, что, не будь месячной передышки между посещениями Тарзана, за время которой у них появлялась возможность вновь понадеяться, будто всякое новое вторжение окажется последним, они вскоре покинули бы свою новую деревню.

Чернокожие ещё не набрели на хижину Тарзана на далёком берегу, но обезьяночеловек жил в постоянном страхе, что, пока он в отлучке со стаей, они отыщут и разграбят его сокровище. Оттого он проводил всё больше времени вблизи последнего пристанища своего отца и всё меньше — со стаей. Вскоре члены его маленькой общины начали страдать от такого нерадения, ибо то и дело возникали раздоры и ссоры, кои лишь король мог уладить миром.

Наконец кое-кто из старших обезьян завёл с Тарзаном речь об этом, и в течение месяца после того он неотлучно оставался со стаей.

Обязанности королевской власти у человекообразных не многочисленны и не тягостны.

Является, положим, к вечеру Така с жалобой, что старый Мунго украл его новую жену. Тогда Тарзан должен призвать всех к себе, и, если он находит, что жена предпочитает нового господина, он велит, чтобы всё оставалось как есть, или, быть может, чтобы Мунго дал Таке взамен одну из своих дочерей.

Каково бы ни было его решение, обезьяны принимают его как окончательное и, довольные, возвращаются к своим занятиям.

Затем приходит Тана, вопя и зажимая бок, из которого струится кровь. Гунто, её муж, жестоко искусал её! А Гунто, будучи призван, говорит, что Тана ленива и не приносит ему ни орехов, ни жуков и не чешет ему спину.

И вот Тарзан бранит их обоих и грозит Гунто отведать несущих смерть щепок, если тот и впредь станет обижать Тану, а Тана, со своей стороны, вынуждена пообещать усерднее исполнять свои супружеские обязанности.

И так оно идёт — большею частью мелкие семейные несогласия, кои, оставь их без разрешения, привели бы в конце концов к большей междоусобной распре и, в свой черёд, к распаду племени.

Но Тарзан утомился этим, ибо обнаружил, что королевская власть означает урезание его свободы. Он тосковал по маленькой хижине и по озарённому солнцем морю — по прохладным недрам добротно построенного дома и по нескончаемым чудесам множества книг.

Взрослея, он находил, что всё больше отдаляется от своего народа. Их заботы и его собственные лежали далеко друг от друга. Они не поспевали за ним и не могли постичь ничего из тех многих странных и дивных грёз, что проносились в деятельном мозгу их человеческого короля. Так скуден был их язык, что Тарзан не мог даже поговорить с ними о многих новых истинах и великих просторах мысли, которые чтение открыло перед его жаждущим взором, ни поведать о честолюбивых стремлениях, будораживших его душу.

В племени у него не осталось прежних друзей. Малое дитя может найти товарищей среди множества странных и простых существ, но взрослому мужу для приятного общения потребно некое подобие равенства в уме.

Будь Кала жива, Тарзан пожертвовал бы всем прочим, лишь бы оставаться подле неё, но теперь, когда она умерла, а игривые друзья его детства выросли в свирепых и угрюмых зверей, он чувствовал, что куда более предпочитает покой и уединение своей хижины докучным обязанностям вожака среди орды диких зверей.

Ненависть и ревность Теркоза, сына Тублата, немало противодействовали желанию Тарзана отречься от королевской власти над обезьянами, ибо, упрямый юный англичанин, каким он был, он не мог заставить себя отступить перед лицом столь злобного врага.

Что Теркоз будет избран вожаком вместо него, он знал наверное, ибо не раз свирепый зверь утверждал своё право на телесное превосходство над теми немногими самцами, что осмеливались противиться его дикому насилию.

Тарзан охотно одолел бы уродливую тварь, не прибегая ни к ножу, ни к стрелам. Так возросли его великая сила и проворство в пору после возмужания, что он уверился было, будто мог бы совладать с грозным Теркозом в рукопашной схватке, не будь у человекообразного страшного преимущества в огромных боевых клыках, что давало ему перевес над скудно вооружённым Тарзаном.

Всё это дело было вырвано из рук Тарзана однажды силою обстоятельств, и будущее осталось открыто перед ним, так что он мог уйти или остаться, не запятнав своего дикарского герба.

Случилось же это так:

Племя мирно кормилось, рассеявшись по немалому пространству, когда громкий визг раздался в некотором отдалении к востоку от того места, где Тарзан лежал на животе у прозрачного ручья, силясь поймать увёртливую рыбу быстрыми смуглыми руками.

Как один все члены племени стремительно повернули к испуганным крикам и застали там Теркоза, который держал старую самку за волосы и нещадно бил её своими громадными ручищами.

Приближаясь, Тарзан вскинул руку, веля Теркозу прекратить, ибо самка была не его, а принадлежала бедному старому самцу, чьи боевые дни давно миновали и который потому не мог защитить свою семью.

Теркоз знал, что законы его рода воспрещают бить чужую самку, но, будучи насильником, он воспользовался слабостью её мужа, чтобы наказать её за то, что она отказалась отдать ему пойманного ею нежного молодого грызуна.

Когда Теркоз увидел, что Тарзан приближается без стрел, он продолжал колотить несчастную, нарочито стараясь оскорбить ненавистного вождя.

Тарзан не повторил своего предостерегающего знака, но вместо того всем телом ринулся на поджидавшего Теркоза.

Никогда ещё обезьяночеловек не бился в столь страшной битве с того давно минувшего дня, когда Болгани, великий король-горилла, столь ужасно истерзал его, прежде чем недавно обретённый нож случайно уколол дикарское сердце.

Нож Тарзана на сей раз едва уравновешивал сверкающие клыки Теркоза, а то малое преимущество в грубой силе, что было у обезьяны над человеком, почти сводилось на нет дивной быстротой и проворством последнего.

Однако же в общей сумме их достоинств у человекообразного был лёгкий перевес в схватке, и не будь иного личного свойства, чтобы повлиять на исход, Тарзан из племени обезьян, юный лорд Грейсток, погиб бы так же, как и жил, — безвестным диким зверем в экваториальной Африке.

Но было в нём то, что вознесло его высоко над собратьями по джунглям, — та малая искра, что означает всю необъятную разницу между человеком и зверем, — Разум. Он-то и спас его от смерти под железными мышцами и рвущими клыками Теркоза.

Едва ли бились они с дюжину секунд, как уже катились по земле, нанося удары, терзая и раздирая друг друга, — два огромных диких зверя, сражающиеся насмерть.

У Теркоза была дюжина ножевых ран на голове и груди, а Тарзан был исполосован и залит кровью — кожа на голове в одном месте наполовину содрана, так что большой лоскут свисал ему на глаз, застя зрение.

Но до сих пор юному англичанину удавалось удерживать эти ужасные клыки поодаль от своей яремной вены, и теперь, когда они дрались чуть менее яростно, чтобы перевести дух, Тарзан задумал хитрый план. Он проберётся врагу за спину и, вцепившись туда зубами и ногтями, будет вонзать нож, покуда Теркоза не станет.

Приём этот удался легче, чем он надеялся, ибо тупой зверь, не ведая, к чему стремится Тарзан, не приложил особого усилия, чтобы помешать исполнению замысла.

Но когда наконец Теркоз понял, что противник прицепился к нему там, где против него бессильны и зубы, и кулаки, он так свирепо заметался по земле, что Тарзану оставалось лишь отчаянно цепляться за скачущее, вертящееся, извивающееся тело, и, прежде чем он успел нанести хоть удар, нож вырвало у него из руки сильным толчком о землю, и Тарзан оказался безоружен.

За те несколько минут, что длились кувыркания и корчи, хватка Тарзана раз десять ослабевала, покуда наконец случайное стечение обстоятельств в этих быстрых и вечно меняющихся оборотах не дало ему новой хватки правой рукой, которая, как он понял, была совершенно неодолима.

Его рука сзади прошла под мышкой Теркоза, а кисть и предплечье обхватили затылок обезьяны. Это был полунельсон современной борьбы, на который неучёный обезьяночеловек набрёл наугад, но высший разум вмиг открыл ему всю цену того, что он обнаружил. Для него это была разница между жизнью и смертью.

И вот он силился достичь такой же хватки левой рукой, и через несколько мгновений бычья шея Теркоза заскрипела под полным нельсоном.

Теперь уже не было ни рывков, ни метаний. Оба лежали недвижно на земле, Тарзан — на спине Теркоза. Медленно круглая голова обезьяны пригибалась всё ниже и ниже к груди.

Тарзан знал, каков будет исход. Ещё миг — и шея переломится. Но тут на выручку Теркозу пришло то самое, что ввергло его в эту беду, — способность человека мыслить.

«Если я убью его, — думал Тарзан, — какая мне в том выгода? Не лишит ли это племя великого бойца? И если Теркоз будет мёртв, он ничего не узнает о моём превосходстве, а живой он вечно будет примером для прочих обезьян».

— Ка-года? — прошипел Тарзан на ухо Теркозу, что на обезьяньем языке в вольном переводе означает: «Сдаёшься ли ты?»

С мгновение не было ответа, и Тарзан прибавил ещё несколько унций давления, что исторгло из огромного зверя полный ужаса вопль боли.

— Ка-года? — повторил Тарзан.

— Ка-года! — крикнул Теркоз.

— Слушай, — сказал Тарзан, чуть ослабив хватку, но не отпуская. — Я Тарзан, король обезьян, могучий охотник, могучий боец. Во всех джунглях нет никого столь великого.

— Ты сказал мне: «Ка-года». Всё племя слышало. Не ссорься же более ни с твоим королём, ни с твоим народом, ибо в другой раз я убью тебя. Понимаешь ли ты?

— Ух, — согласился Теркоз.

— И ты доволен?

— Ух, — сказала обезьяна.

Тарзан отпустил его, и через несколько минут все вернулись к своим занятиям, будто ничто и не нарушало покоя их первобытных лесных пристанищ.

Но глубоко в умах обезьян укоренилось убеждение, что Тарзан — могучий боец и странное создание. Странное потому, что в его власти было убить своего врага, а он оставил его жить — невредимым.

В тот вечер, когда племя собралось вместе, как у них было заведено перед тем, как тьма опускалась на джунгли, Тарзан, омывший свои раны в водах ручья, созвал вокруг себя старых самцов.

— Вы снова видели сегодня, что Тарзан из племени обезьян — величайший среди вас, — сказал он.

— Ух, — ответили они в один голос, — Тарзан велик.

— Тарзан, — продолжал он, — не обезьяна. Он не таков, как его народ. Его пути — не их пути, и потому Тарзан возвращается в логово своего собственного рода, к водам великого озера, у которого нет дальнего берега. Вы должны избрать другого, чтобы он правил вами, ибо Тарзан не вернётся.

И так юный лорд Грейсток сделал первый шаг к цели, которую он себе поставил, — к отысканию других белых людей, подобных ему самому.