Глава 10 из 28

Глава X. Призрак страха

С высокой ветви Тарзан разглядывал деревню крытых соломой хижин, лежавшую за раскинувшимися между ним и ею полями.

Он заметил, что в одном месте лес вплотную подступал к деревне, и именно туда направился он, влекомый жгучим любопытством: ему хотелось увидеть существ своей породы, побольше узнать об их повадках и рассмотреть те диковинные логова, в которых они обитали.

Дикая жизнь среди свирепых лесных зверей не оставила в нём места для мысли, будто эти существа могут оказаться кем-либо, кроме врагов. Сходство внешнего облика ничуть не обмануло его насчёт того приёма, какой оказали бы ему эти первые в его жизни сородичи, обнаружив его.

Тарзан из племени обезьян не был сентименталистом. Он ничего не знал о братстве людей. Всё, что находилось за пределами его собственного племени, было для него смертельным врагом — за немногими исключениями, среди которых слон Тантор служил наиболее ярким примером.

И осознавал он всё это без злобы и ненависти. Убивать — таков был закон дикого мира, единственного, что он знал. Немного было у него простых радостей, но величайшей из них была охота и убийство, а потому он признавал за другими то же право лелеять эти желания, что и за собой, — пусть даже сам он становился порой предметом их охоты.

Странная жизнь не сделала его ни угрюмым, ни кровожадным. То, что он находил радость в убийстве и убивал с весёлым смехом на красивых губах, вовсе не выдавало врождённой жестокости. Чаще всего он убивал ради пищи, но, будучи человеком, иногда убивал ради удовольствия — то, чего не делает ни одно другое животное; ибо лишь одному человеку среди всех тварей дано убивать бессмысленно и без нужды, просто ради наслаждения причинять страдание и смерть.

А когда он убивал из мести или защищаясь, то и это делал без надрыва, ибо было это делом сугубо деловым, не допускавшим никакого легкомыслия.

Вот почему теперь, осторожно приближаясь к деревне Мбонги, он был вполне готов и убить, и быть убитым, если его обнаружат. Он двигался с несвойственной ему скрытностью, ибо Кулонга научил его глубокому почтению к маленьким острым щепкам дерева, что несли смерть столь стремительно и безошибочно.

Наконец он добрался до огромного дерева, отяжелевшего от густой листвы и увешанного свисающими петлями гигантских лиан. Из этого почти непроницаемого шатра над деревней он присел на корточки, глядя вниз на разворачивавшуюся под ним картину и дивясь всякой мелочи этой новой, незнакомой жизни.

По улице деревни бегали и играли голые дети. Женщины толкли сушёный подорожник в грубых каменных ступах, а другие лепили лепёшки из полученной муки. Дальше, в полях, он видел ещё женщин — они мотыжили, пололи или собирали урожай.

На всех вокруг бёдер были повязаны странные, торчащие в стороны юбочки из сухой травы, а многие увешаны латунными и медными браслетами на ногах, руках и запястьях. На иных смуглых шеях висели причудливо свитые кольца проволоки, а некоторые красовались вдобавок огромными кольцами, продетыми в нос.

Тарзан из племени обезьян смотрел на этих диковинных созданий со всё возраставшим изумлением. В тени дремало несколько мужчин, а на самой окраине расчищенной поляны он то и дело замечал вооружённых воинов, что, судя по всему, стерегли деревню от внезапного нападения врага.

Он заметил, что трудятся одни женщины. Нигде не было видно, чтобы мужчина возделывал поле или исполнял какую-либо из будничных деревенских работ.

Наконец взгляд его остановился на женщине прямо под ним.

Перед нею над слабым огнём стоял небольшой котёл, и в нём кипела густая, красноватая, смолистая масса. По одну сторону от неё лежала груда деревянных стрел, наконечники которых она обмакивала в бурлящее варево, а затем клала их на узкую подставку из ветвей, стоявшую по другую руку.

Тарзан из племени обезьян был заворожён. Вот она, тайна ужасной губительной силы крохотных снарядов Лучника. Он подметил, с какой чрезвычайной осторожностью женщина следила, чтобы это вещество не коснулось её рук, и однажды, когда капля брызнула на её палец, он увидел, как она погрузила его в сосуд с водой и торопливо оттёрла крохотное пятнышко пригоршней листьев.

Тарзан ничего не знал о ядах, но его острый ум подсказал ему, что убивает именно это смертоносное зелье, а вовсе не маленькая стрела, которая всего лишь гонец, доставляющий его в тело жертвы.

Как хотелось бы ему заполучить побольше этих несущих смерть занозок! Если бы только женщина хоть на миг отвлеклась от работы, он бы спрыгнул вниз, подхватил целую горсть и вернулся на дерево прежде, чем она успела бы вздохнуть трижды.

Пока он пытался измыслить какой-нибудь способ отвлечь её внимание, с другого конца поляны донёсся дикий вопль. Он взглянул и увидел чернокожего воина, стоявшего под тем самым деревом, на котором час назад Тарзан убил убийцу Калы.

Тот кричал и потрясал копьём над головой. То и дело он указывал на что-то на земле перед собой.

В деревне мгновенно поднялся переполох. Вооружённые мужчины выскакивали из хижин и как безумные мчались через поляну к взбудораженному часовому. За ними толпой валили старики, женщины и дети, так что в один миг деревня опустела.

Тарзан из племени обезьян понял, что они нашли тело его жертвы, но это занимало его куда меньше, чем то, что в деревне не осталось никого, кто мог бы помешать ему разжиться запасом стрел, лежавших внизу.

Быстро и бесшумно он спустился на землю подле котла с ядом. Мгновение он стоял неподвижно, его быстрые, зоркие глаза оглядывали пространство внутри частокола.

Никого не было видно. Взгляд его упал на открытый вход в ближайшую хижину. Надо бы заглянуть туда, подумал Тарзан, и осторожно приблизился к низкому крытому соломой строению.

С минуту он стоял снаружи, напряжённо прислушиваясь. Не было ни звука, и он скользнул в полумрак хижины.

По стенам висело оружие — длинные копья, ножи странной формы, пара узких щитов. Посреди помещения стоял котёл для стряпни, а в дальнем углу лежала охапка сухой травы, покрытая плетёными циновками, что, очевидно, служила хозяевам постелью. На полу валялось несколько человеческих черепов.

Тарзан из племени обезьян ощупал каждый предмет, взвесил копья на руке, обнюхал их, ибо «видел» он по большей части своими чуткими и превосходно натренированными ноздрями. Он решил непременно завладеть одной из этих длинных остроконечных палок, но взять её в этот раз не мог из-за стрел, которые собирался унести.

Снимая со стен один предмет за другим, он складывал их в кучу посреди хижины. Поверх всего он водрузил вверх дном котёл, а на него положил один из скалящихся черепов, к которому приладил головной убор мёртвого Кулонги.

Затем он отступил, оглядел своё творение и ухмыльнулся. Тарзан из племени обезьян ценил хорошую шутку.

Но тут снаружи он услышал гомон множества голосов, протяжные скорбные завывания и громкие причитания. Он встрепенулся. Не задержался ли он слишком долго? Живо добрался он до дверного проёма и глянул вдоль деревенской улицы к воротам.

Туземцев ещё не было видно, хотя он ясно слышал, как они приближаются через поле. Должно быть, они уже совсем близко.

Как молния, метнулся он через проход к груде стрел. Захватив под мышку всё, что мог унести, он опрокинул пинком бурлящий котёл и исчез в листве наверху как раз в тот миг, когда первый из возвращавшихся туземцев вошёл в ворота в дальнем конце деревенской улицы. Затем он повернулся, чтобы наблюдать за происходящим внизу, замерев, точно дикая птица, готовая стремглав взмыть при первом же признаке опасности.

Туземцы шли вереницей по улице, и четверо из них несли мёртвое тело Кулонги. Позади тянулись женщины, издавая странные крики и жуткие причитания. Так дошли они до порога хижины Кулонги — той самой, в которой Тарзан учинил свой разгром.

Едва с полдюжины человек вошли внутрь, как они выскочили обратно в диком, тараторящем смятении. Остальные поспешили сгрудиться вокруг. Пошли возбуждённая жестикуляция, указания пальцами, тарахтенье; затем несколько воинов приблизились и заглянули внутрь.

Наконец в хижину вошёл старик, увешанный множеством металлических украшений на руках и ногах, с ожерельем из высохших человеческих кистей на груди.

То был Мбонга, вождь, отец Кулонги.

Несколько мгновений стояла тишина. Затем Мбонга вышел, и на его отвратительном лице было написано смешанное чувство гнева и суеверного ужаса. Он сказал несколько слов собравшимся воинам, и в тот же миг мужчины бросились по всей маленькой деревне, дотошно обыскивая каждую хижину и каждый закоулок внутри частокола.

Не успели они начать поиски, как был обнаружен опрокинутый котёл, а вместе с ним и пропажа отравленных стрел. Больше ничего они не нашли, и через несколько мгновений вокруг вождя жалась насмерть перепуганная и оробевшая кучка дикарей.

Мбонга не мог объяснить странных событий, что произошли. Уже само по себе то, что ещё тёплое тело Кулонги нашли — на самой кромке их полей, в двух шагах от деревни, откуда всё было слышно, — заколотое ножом и обобранное у порога отчего дома, было достаточно загадочным, но эти последние жуткие находки внутри деревни, в самой хижине покойного Кулонги, наполнили их сердца смятением и породили в их бедных умах лишь самые устрашающие суеверные толкования.

Они стояли небольшими кучками, переговариваясь вполголоса и то и дело бросая через плечо испуганные взгляды огромных вращающихся глаз.

Тарзан из племени обезьян какое-то время наблюдал за ними со своей высокой ветви огромного дерева. Многое в их поведении оставалось ему непонятным, ибо суеверия он не ведал, а о страхе любого рода имел лишь смутное представление.

Солнце стояло высоко в небе. Тарзан в тот день ещё не разговлялся, а до того места, где лежали лакомые останки вепря Хорты, было много миль.

И вот он повернулся спиной к деревне Мбонги и растаял в лиственных дебрях леса.