Глава 9 из 27

Глава VIII. Таинственная карета

Тот трагический вечер обернулся бедой для всех. Карлотта слегла. А Кристина Даэ после спектакля исчезла. Минуло две недели, в течение которых её не видели ни в Опере, ни за её стенами.

Рауль, разумеется, первым удивился отсутствию примадонны. Он написал ей на квартиру госпожи Валериус и не получил ответа. Тревога его росла, и в конце концов он не на шутку встревожился, не находя её имени в афишах. «Фауста» давали без неё.

Однажды после полудня он отправился в кабинет директоров узнать о причине исчезновения Кристины. Оба они показались ему до крайности озабоченными. Даже близкие друзья не узнавали их: от прежней весёлости и живости не осталось и следа. Их видели пересекающими сцену с поникшими головами, с нахмуренными от забот лбами, с бледными щеками, словно их преследовала некая гнусная мысль или же они стали игрушкой в руках упорной судьбы.

Падение люстры возложило на них немалую ответственность, но заставить их говорить об этом было нелегко. Следствие закончилось вердиктом о несчастном случае, вызванном износом цепей, на которых люстра свисала с потолка; но и прежним, и новым директорам надлежало вовремя заметить этот износ и устранить его. И я вынужден сказать, что господа Ришар и Моншармен в ту пору казались до того переменившимися, до того рассеянными, до того загадочными и непостижимыми, что многие из абонентов заподозрили, будто их душевное состояние потрясло некое событие ещё более ужасное, нежели падение люстры.

В повседневном обращении они выказывали крайнее раздражение — за исключением разве что госпожи Жири, которую восстановили в её обязанностях. И приём, оказанный ими виконту де Шаньи, когда тот явился справиться о Кристине, вышел каким угодно, только не сердечным. Ему коротко сообщили, что она в отпуске. Он спросил, надолго ли, и они сухо ответили, что срок неограничен, ибо мадемуазель Даэ испросила отлучку по причине нездоровья.

— Значит, она больна! — воскликнул он. — Что с ней?

— Мы не знаем.

— Разве вы не послали к ней врача Оперы?

— Нет, она о том не просила; а поскольку мы ей доверяем, то поверили на слово.

Рауль вышел из здания, терзаемый самыми мрачными мыслями. Он решил, будь что будет, отправиться и разузнать всё у мамаши Валериус. Он помнил решительные выражения из письма Кристины, запрещавшие ему всякую попытку увидеться с ней. Но всё, что он видел в Перросе, всё, что он слышал за дверью гримёрной, разговор его с Кристиной на краю пустоши — всё это заставляло его заподозрить некий замысел, дьявольский, быть может, но оттого не менее человеческий. Взвинченное воображение девушки, её нежная и доверчивая душа, безыскусное воспитание, окружившее её детство кольцом легенд, постоянные думы о покойном отце и, прежде всего, то состояние возвышенного восторга, в какое повергала её музыка с той минуты, как это искусство являло себя ей при некоторых исключительных обстоятельствах — как на кладбище в Перросе, — всё это, казалось ему, составляло душевную почву, слишком уж благоприятную для злокозненных умыслов некоего таинственного и бессовестного человека. Чьей же жертвой стала Кристина Даэ? Вот вполне разумный вопрос, который задавал себе Рауль, спеша к мамаше Валериус.

Он трепетал, звоня у дверей небольшой квартирки на улице Нотр-Дам-де-Виктуар. Открыла ему горничная, та самая, которую он однажды вечером видел выходящей из гримёрной Кристины. Он спросил, может ли поговорить с госпожой Валериус. Ему ответили, что та больна, лежит в постели и посетителей не принимает.

— Передайте, прошу вас, мою карточку, — сказал он.

Горничная вскоре вернулась и провела его в небольшую, скудно обставленную гостиную, где на противоположных стенах висели портреты профессора Валериуса и старого Даэ.

— Госпожа просит господина виконта извинить её, — сказала служанка. — Она может принять его лишь в своей спальне, ибо бедные её ноги более не держат её.

Пять минут спустя Рауля ввели в тускло освещённую комнату, где он тотчас узнал в полумраке алькова доброе, ласковое лицо благодетельницы Кристины. Волосы мамаши Валериус теперь совсем побелели, но глаза её ничуть не постарели; напротив, никогда ещё их выражение не было столь ясным, столь чистым, столь детским.

— Господин де Шаньи! — весело воскликнула она, протягивая гостю обе руки. — Ах, само Небо посылает вас сюда!.. Мы можем поговорить о НЕЙ.

Эти последние слова прозвучали для молодого человека весьма зловеще. Он тотчас спросил:

— Сударыня... где Кристина?

И старушка спокойно ответила:

— Она со своим добрым гением!

— С каким добрым гением? — вскричал несчастный Рауль.

— Да с Ангелом музыки, разумеется!

Виконт опустился в кресло. Неужели? Кристина — с Ангелом музыки? А вот и мамаша Валериус лежит в постели, улыбается ему и прикладывает палец к губам, призывая его к молчанию! И прибавила:

— Только никому не говорите!

— Можете на меня положиться, — сказал Рауль.

Он и сам едва понимал, что говорит, ибо его представления о Кристине, и без того сильно спутанные, запутывались всё больше и больше; и ему казалось, что всё начинает кружиться вокруг него — комната, эта необыкновенная добрая дама с белыми волосами и глазами цвета незабудки.

— Знаю! Знаю, что могу! — сказала она со счастливым смехом. — Но отчего же вы не подойдёте ко мне поближе, как бывало в детстве? Дайте мне ваши руки, как в те дни, когда вы приносили мне историю о маленькой Лотте, что рассказал вам папаша Даэ. Я очень люблю вас, господин Рауль, знаете ли. И Кристина тоже!

— Она любит меня! — вздохнул молодой человек. Ему стоило труда собраться с мыслями и обратить их на «доброго гения» мамаши Валериус, на Ангела музыки, о котором Кристина говорила ему так странно, на череп, что явился ему словно в кошмаре на главном алтаре в Перросе, а также на призрак Оперы, о славе которого он услыхал однажды вечером, стоя за кулисами, где до него донеслись слова группы рабочих сцены, пересказывавших то жуткое описание призрака, какое дал повешенный Жозеф Бюке перед своей загадочной смертью.

Он спросил вполголоса:

— Отчего вы думаете, сударыня, что Кристина любит меня?

— Она говорила о вас каждый день.

— В самом деле?.. И что же она вам рассказывала?

— Она рассказала мне, что вы сделали ей предложение!

И добрая старушка от всей души рассмеялась. Рауль вскочил с кресла, покраснев до самых висков, терзаемый мукой.

— Что такое? Куда вы? Сейчас же сядьте обратно, слышите?.. Неужто вы думаете, я отпущу вас вот так?.. Если вы сердитесь на меня за смех, прошу прощения... В конце концов, то, что случилось, не ваша вина... Разве вы не знали?.. Неужели вы думали, что Кристина свободна?..

— Разве Кристина помолвлена? — спросил несчастный Рауль сдавленным голосом.

— Да нет же! Нет!.. Вы не хуже меня знаете, что Кристина не могла бы выйти замуж, даже если бы захотела!

— Но я ничего об этом не знаю!.. И отчего же Кристина не может выйти замуж?

— Да из-за Ангела музыки, конечно!..

— Я не понимаю...

— Да он ей запрещает!..

— Он ей запрещает!.. Ангел музыки запрещает ей выходить замуж!

— О, он запрещает... не запрещая. Вот как оно есть: он говорит ей, что, если она выйдет замуж, она больше никогда его не услышит. Вот и всё!.. И что он уйдёт навсегда!.. Так что, понимаете, она не может отпустить Ангела музыки. Это вполне естественно.

— Да, да, — покорно вторил Рауль, — это вполне естественно.

— Впрочем, я думала, Кристина рассказала вам обо всём этом, когда встретилась с вами в Перросе, куда она ездила со своим добрым гением.

— О, так она ездила в Перрос со своим добрым гением?

— То есть он условился встретиться с ней там, на перросском кладбище, у могилы Даэ. Он обещал сыграть ей «Воскрешение Лазаря» на отцовской скрипке!

Рауль де Шаньи поднялся и с весьма властным видом произнёс следующие непреклонные слова:

— Сударыня, будьте так добры сказать мне, где живёт этот гений.

Старушка, казалось, ничуть не удивилась этому нескромному повелению. Она подняла глаза и сказала:

— На Небесах!

Такая простота обескуражила его. Он не знал, что сказать перед лицом этой чистосердечной и совершенной веры в гения, который еженощно спускается с Небес, чтобы являться в гримёрных Оперы.

Теперь он понял, каким могло быть душевное состояние девушки, выросшей между суеверным скрипачом и мечтательной старушкой, и содрогнулся, помыслив о последствиях всего этого.

— Кристина по-прежнему честная девушка? — вдруг спросил он, помимо своей воли.

— Клянусь в том, как чаю спасения! — воскликнула старуха, на этот раз, казалось, вознегодовав. — И если вы в том сомневаетесь, сударь, то я не знаю, зачем вы здесь!

Рауль рвал на себе перчатки.

— Давно ли она знает этого «гения»?

— Месяца три... Да, добрых три месяца, как он начал давать ей уроки.

Виконт в отчаянии вскинул руки.

— Гений даёт ей уроки!.. И где же, позвольте узнать?

— Теперь, когда она уехала с ним, я не могу сказать; но ещё две недели назад — в гримёрной Кристины. Здесь, в этой тесной квартирке, это было бы невозможно. Весь дом услышал бы их. А в Опере, в восемь часов утра, никого нет, понимаете!

— Да, понимаю! Понимаю! — вскричал виконт.

И он поспешно простился с госпожой Валериус, которая спрашивала себя, уж не тронулся ли молодой дворянин немного умом.

Он шёл домой, к брату, в самом жалком состоянии. Он готов был ударить себя, биться головой о стены! Подумать только, он верил в её невинность, в её чистоту! Ангел музыки! Теперь он его знал! Теперь он его видел! Без сомнения, это был какой-нибудь несусветный тенор, смазливый фат, который кривлялся и жеманничал, когда пел! Он казался себе нелепее и несчастнее всех на свете. О, каким жалким, ничтожным, глупым молодым человеком был господин виконт де Шаньи! — думал Рауль в ярости. А она — что за наглое, коварное, проклятое создание!

Брат ждал его, и Рауль упал в его объятия, точно ребёнок. Граф утешал его, не спрашивая объяснений; да и Рауль, конечно, долго колебался бы, прежде чем поведать ему историю об Ангеле музыки. Брат предложил повести его обедать в город. Как ни был Рауль сокрушён отчаянием, он, вероятно, отклонил бы в тот вечер любое приглашение, если бы граф, дабы соблазнить его, не сообщил ему, что даму его сердца видели минувшей ночью в Булонском лесу в обществе особы иного пола. Поначалу виконт отказывался верить; но ему привели столь точные подробности, что он перестал возражать. Её, оказывается, видели едущей в карете с опущенным стеклом. Казалось, она неспешно вдыхала ледяной ночной воздух. Сияла великолепная луна. Её узнали, вне всякого сомнения. Что до её спутника, различили лишь смутный его силуэт, откинувшийся в темноте. Экипаж двигался шагом по безлюдной аллее позади главной трибуны в Лоншане.

Рауль оделся с лихорадочной поспешностью, готовый забыть свою скорбь, бросившись, как говорится, в «водоворот наслаждений». Увы, он оказался прескверным гостем и, рано покинув брата, очутился к десяти часам вечера в наёмном экипаже позади лоншанского ипподрома.

Было пронзительно холодно. Дорога казалась пустынной и очень светлой под луной. Он велел кучеру терпеливо дожидаться его на углу ближнего поворота и, укрывшись как только мог, стоял, притопывая ногами, чтобы согреться. Он предавался этому целительному занятию уже с полчаса, когда из-за поворота показался экипаж и тихо двинулся в его сторону, шагом.

Когда он приблизился, Рауль увидел, что из окна высунулась голова женщины. И вдруг луна бросила бледный отблеск на её черты.

— Кристина!

Священное имя его любви сорвалось у него из сердца и с уст. Он не смог его удержать... Он отдал бы что угодно, лишь бы взять его обратно, ибо это имя, провозглашённое в ночной тишине, подействовало словно условленный сигнал, по которому весь выезд яростно рванулся вперёд и промчался мимо него, прежде чем он успел исполнить свой замысел — броситься к головам лошадей. Окно кареты захлопнулось, и лицо девушки исчезло. И карета, за которой он теперь бежал, была уже не более чем чёрным пятном на белой дороге.

Он снова закричал:

— Кристина!

Ответа не было. И он остановился посреди безмолвия.

Потухшим взглядом он смотрел вслед этой холодной, безлюдной дороге, в бледную, мёртвую ночь. Ничто не было холоднее его сердца, ничто не было и вполовину столь же мёртвым: он любил ангела, а теперь презирал женщину!

Рауль, как же эта маленькая северная фея посмеялась над тобой! Неужели, неужели непременно нужно иметь столь свежее и юное лицо, столь застенчивый лоб, всегда готовый вспыхнуть розовым румянцем стыдливости, чтобы проезжать одинокой ночью в карете, запряжённой парой, в обществе таинственного любовника? Право же, должна быть какая-то мера лицемерию и лжи!..

Она проехала, не ответив на его крик... А он думал о смерти; а ведь ему было двадцать лет!..

Утром камердинер застал его сидящим на кровати. Он не раздевался, и слуга, увидев его лицо, испугался, не случилось ли какого несчастья. Рауль выхватил письма у него из рук. Он узнал бумагу и почерк Кристины. Она писала:

ДОРОГОЙ!

Приходите послезавтра ночью на бал-маскарад в Опере. В полночь будьте в маленькой комнате за камином большого фойе. Станьте у двери, ведущей в Ротонду. Не говорите об этой встрече ни единой душе на свете. Наденьте белое домино и тщательно скройте лицо под маской. Если вы меня любите, не позволяйте себя узнать. КРИСТИНА.